Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

Глава 18

Дом, доставшийся Корсаковым от беглого немецкого мастера, казался Гавриле не иначе как чудом из сказок. После трёх лет мытарств, сырых клетей, промерзающих насквозь углов и вечного запаха навоза, просторные, сухие комнаты, пахнущие смолой и сушёными травами, дурманили голову. Немцу-литейцу строили на совесть: полы были пригнаны так плотно, что не дуло по ногам, а печь, выложенная гладкими расписными изразцами, держала тепло ровно и долго, не выедая глаза едким дымом, как это водилось в курных мужицких избах.

Пелагея, всё ещё не веря свалившемуся на них счастью, то и дело принималась плакать, оглаживая ладонями чистые скоблёные столы, а младшие с визгом носились по горницам, словно выпущенные из тесной корзины щенки. Гаврила же лишь сурово хмурился, пряча за этой показной строгостью тугой ком, подступивший к горлу. Он понимал: за эти изразцы, за сытую похлёбку и за саму жизнь своей семьи ему предстоит платить. Платить той единственной монетой, которая во все века ценилась государями превыше золота — собственной кровью.

Оставив домашних обустраиваться, Гаврила ещё затемно отправился в Замоскворечье, в Татарскую слободу, где гудела, матерно ругалась и звенела железом пёстрая, оборванная толпа таких же, как он, новоиспечённых ратников.

Раздача государева жалованья на Руси испокон веков походила на грабёж слепого. Обычно казна норовила всучить служилому человеку откровенную рухлядь — ржавые кольчуги, снятые с убитых ещё при царе Горохе, тупые копья да сукно, изъеденное молью. Но нынче всё обстояло иначе. Дьяки, бледные, дёрганые, с испуганными глазами, выдавали справу так торопливо и честно, будто за спиной каждого стоял незримый палач с занесённым топором.

Гаврила протиснулся к дубовому столу, отгоняя плечом какого-то здоровенного детину. Дьяк, сверив его имя по толстой писцовой книге, молча кивнул холопам.

Сперва в руки юноши лёг саадак — кожаный чехол с луком и колчан, туго набитый стрелами с калёными гранёными наконечниками. Сам лук, клеенный из рога и сухожилий, был тяжеловат, неподатлив, но Гаврила, надел тетиву и надев на палец дедовский шибаток, потянул тетиву. Губы его тронула хищная усмешка. Доброе оружие. Бьёт туго, зло.

Ещё ему выдали саблю. Никаких золотых насечек или самоцветов на эфесе, за которые так тряслась московская знать. Простая, суровая боевая полоса уклада. Гаврила вынул клинок из ножен, взвесил в руке. Центр тяжести был смещён к чуть расширенной елмани — то, что нужно для страшного, проламывающего кости рубящего удара с оттягом.

А вот на конной базе, куда его направили следом за сбруей, его ждал настоящий подарок судьбы, хотя иной столичный княжич счёл бы это оскорблением.

В загоне, недовольно прижимая уши и скаля жёлтые зубы, топтался невысоклик — степной конь ногайской породы. Масти он был мышастой, с тёмной полосой вдоль хребта, лохматый, пузатый, с тяжёлой головой и ногами, толстыми, как чурбаки. Рядом с высокими, тонкими в кости аргамачьими скакунами, коими любили щеголять бояре, этот конёк казался уродливым лесным лешим.

Однако циничная история войн на восточных и южных рубежах давно доказала: все эти прекрасные, дорогие кони требовали чистого овса, тёплых попон и бережного ухода. А этот лохматый степной демон, что сейчас злобно косился на Гаврилу, мог неделями жрать прошлогоднее сено, спать стоя по колено в ледяной жиже, а в бою — зубами вырывать куски мяса из вражеских лошадей. Это была машина выживания, отточенная эволюцией.

— Ну, здравствуй, бес косматый, — проворчал Гаврила, ловко уворачиваясь от попытки коня тяпнуть его за плечо. Юноша железной хваткой вцепился в гриву, вмиг надел тяжёлое седло с высокой лукой и, не давая коню опомниться, вскочил на спину. Конь взвился на дыбы, попытался скинуть седока, но Гаврила лишь намертво сжал его бока бёдрами, с силой опустив на круп нагайку. Зверь всхрапнул, признав сильную руку, и покорно затрусил к выходу со двора.

Начались дни, слившиеся в сплошную, пропитанную потом и пылью круговерть.

Сладить из этой разношёрстной, озлобленной толпы единое войско оказалось задачей, по сложности сравнимой с попыткой заставить стаю диких волков ходить смотреть на брачные игры зайцев, без права их есть. Поместная конница на Руси от века воевала не так. Дети боярские, выезжая в поле, привыкли биться каждый сам за себя, «показуя удаль» перед воеводами. Они сбивались в кучи, неслись на врага с гиканьем, словно рой разъярённых ос. Понятие стройного конного удара, где всадники идут стремя к стремени, не разрывая линии, было им неведомо и чуждо.

В тесных, кривых улочках Замоскворечья, где поначалу пытались проводить сборы, творился сущий ад. Кони храпели, кусали друг друга за крупы, всадники цеплялись саадаками за плетни и истошно матерились. То и дело вспыхивали скоротечные, жестокие драки: кто-то кого-то толкнул, кто-то кому-то заступил дорогу. Десятники, отобранные из старых, битых жизнью ветеранов, нещадно пускали в ход плети, пытаясь вбить в головы этих дикарей понятие порядка, но места катастрофически не хватало.

Облегчение пришло, лишь когда сотни начали выгонять за городскую черту, на обширное Ходынское поле. Правда, и там раздолье было относительным. Шёл сенокос. Дворцовые холопы, хмуро поглядывая на вооружённую ватагу, махали косами, заготавливая фураж для бесчисленных государевых конюшен. Коннице выделили лишь узкие, уже скошенные участки. Тренироваться всей массой было невозможно, поэтому гоняли сотнями, по очереди.

Воздух над Ходынкой был густ от запаха вялящейся на солнце травы и едкого конского пота. Гаврила, облачённый в толстый стёганый тегиляй, под которым тело прело, как в банной парилке, раз за разом гнал своего мышастого коня в атакующий строй. Справа и слева тяжело дышали его товарищи по десятку.

— Равняйсь, псы шелудивые! Стремя к стремени! — хрипел старый десятник, осаживая коня и лупя нагайкой тех, кто вырывался вперёд. — Аще в сече строй порвёте — татарва вас поодиночке на арканы перетаскает!

Постепенно, через кровь из разбитых носов, через боль в стёртых до мяса бёдрах, через хриплые команды и бесконечные повторения, из сброда начало вырисовываться некое подобие военной машины. Они учились держать линию, перестраиваться на скаку, размыкать шеренги для стрельбы из луков и вновь смыкать их для сабельного удара.

А затем грянул тот самый смотр.

Гаврила помнил его до мельчайших подробностей, словно это случилось не пару дней назад, а только что. Помнил сумасшедшую скачку по кругу, гудение тугой тетивы у самого уха. И тот миг жгучего, парализующего стыда,