Царь. Книга 3 - Этзель Аттилах

отрока. Для любого правителя Востока это означало лишь одно: начало конца. Малолетний наследник — это всегда кровь, смута и междоусобица. Московские бояре, эти жадные, обросшие волосами дикари, непременно вцепятся друг другу в глотки из-за власти и казны. Они забудут о границах, забудут о заставах на Оке. Русь должна была стать беззащитной, словно овца, отбившаяся от стада. Сахиб Герай уже предвкушал, как его тумены пройдутся по рязанским и тульским землям, не встречая отпора, как запылают посады, а бесконечные вереницы ясыря потянутся на юг, звеня цепями. Спрос на живой товар в Бухаре, Хиве и Стамбуле нынче возрос неимоверно, и крымские мурзы уже подсчитывали будущие барыши.

Но затем вести стали обретать странный, причудливый и раздражающий оттенок.

Лазутчики, прибывавшие из-за Оки, приносили вести не о боярской резне, а о вещах немыслимых и нелепых. Они рассказывали, что малолетний княжич Иван не стал игрушкой в руках вельмож. Отрок явил чудеса, а после заперся в соборе, денно и нощно отбивал поклоны, моря себя голодом.

Один из шпионов, дрожа от страха, рассказывал хану, как мальчишка вышел на площадь и единым наложением рук исцелил своего глухого брата. Как он проклял знатного бека Тучкова, лишив того дара речи. Как вся Москва, от последнего смерда до высших духовных лиц, пала пред ним на колени, признав в нём святого, избранника Небес.

Когда Сахиб Герай впервые услышал эти россказни, он запрокинул голову и расхохотался. Его смех, гулкий и холодный, долго гулял под сводами дворца.

— Поистине, безгранична глупость неверных! — изрёк он тогда, обращаясь к своим бекам. — Мальчишка из сапог своих выпрыгивает, скоморохом рядится, лишь бы власть из рук не выпустить! Бояре его стращают, а он фокусами дешёвыми чернь на свою сторону манит. Чудеса!

С точки зрения хана, просвещённого в исламском богословии, всё это было не просто глупостью, но величайшим богохульством.

— В Писании сказано: «Он — Аллах, Единый. Аллах Самодостаточный. Он не родил и не был рожден, и нет никого, равного Ему»! — говорил хан, взирая на своих советников. — А эти слепцы, эти гяуры поклоняются куску раскрашенного дерева и обожествляют сопливого отрока! Они приписывают ему власть исцелять и карать, забыв, что всякая мощь исходит лишь от Творца миров!

Сахиб Герай презрительно кривил губы. Для него, правоверного мусульманина, всё происходящее в Москве имело лишь одно название — Ширк. Непростительный грех многобожия. Наделение смертного, тленного человека божественными атрибутами.

— Иблис помрачил их разум, — уверенно заявил тогда хан. — Шайтан играет с ними, внушая им веру в ложные знамения, дабы окончательно погубить их души и их юрт. Аллах Всевышний на стороне правоверных! Он нарочно ослепил урусов, вверг их в пучину мистического безумия, дабы мы, воины Ислама, пришли и очистили эти земли, пощипав перья из хвоста Шайтана. Они молятся своему отроку, вместо того чтобы ковать мечи. Что ж, тем легче будет нашим саблям сечь их шеи!

Хан был уверен: смута в Москве лишь приняла иную, ещё более выгодную для него форму. Пока на Руси будут бить поклоны своему новоявленному малолетнему «мессии» и целовать кресты на его указах, Крым нанесёт удар. Крымчаки в этом году должны были озолотиться на продаже невольников.

Но тут пришёл фирман от Сулеймана.

Молдавия. Кара-Богдан. Повелитель, как ему и положено, повелел бросить всё и идти на запад.

Это был удар, от которого Сахиб Герай скрипел зубами по ночам. Оставить Русь, раскинувшуюся перед ним, словно покорная, беззащитная дева, и тащиться через дикие степи, форсировать широкие реки, чтобы воевать с закованными в броню волохами, штурмовать каменные твердыни, терять людей под огнём аркебуз и пушек! И ради чего? Ради горстки пленных, которых в бедных молдавских землях не наберёшь и десятой доли от того, что можно было взять на Рязанщине!

Это вызывало ярость. Но противиться Порте было немыслимо. Хан скрепя сердце отдал приказ собирать орду, отправляя гонцов во все улусы от Перекопа до Кубани. Раз уж отвертеться от похода не получилось, он повелел собирать всех, способных натянуть тетиву лука. Молодым воинам не помешает набраться опыта дальнего похода, чтобы во время неизбежного в будущем вторжения на Русь, они не терялись.

И именно в те дни, когда сборы были в самом разгаре, когда Бахчисарай гудел от сходящихся конных тысяч, из Москвы прибыло посольство.

Сахиб Герай вспомнил этот день, и его рука вновь с силой сжала рукоять клыча.

Посол был не из знатных бояр. Какой-то дьяк, человек приказного звания, с невыразительным, серым лицом и цепким взглядом. Он не пал ниц, не выказывал должного трепета перед владыкой Крыма. Он стоял прямо, с вызывающим спокойствием, держа в руках свиток с тяжёлой красной печатью.

Хан принял его в парадной зале, сидя на золочёном троне, в окружении вооружённых до зубов беков и тюфенкчи, ожидая привычных увещеваний, просьб о мире и богатых даров — «поминок», которыми Москва из года в год откупалась от крымских набегов.

Но даров не было.

Урус развернул грамоту и зачитал её громким, сухим голосом, эхом разнёсшимся под расписными сводами.

Слова, написанные от имени семилетнего отрока, жгли подобно каплям расплавленного свинца. В послании не было ни капли привычного дипломатического елея. Государь всея Руси, Иван Васильевич, извещал хана Сахиб Герая, что отныне и впредь Великое княжество Владимирское не намерено платить ни единой серебряной деньги «поминок». Дань, которую крымцы считали своим законным правом, наследием Золотой Орды, отменялась навсегда. Мало того, послание содержало скрытую угрозу: если хан попытается взять своё силой, он встретит на берегах Оки не только свою погибель, но и смерть своего юрта.

Когда дьяк закончил читать и свернул пергамент, в зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. Беки, не веря своим ушам, схватились за сабли, ожидая лишь знака своего повелителя, чтобы изрубить дерзкого гяура на куски.

В глазах Сахиб Герая потемнело от ярости. Кровь бросилась в голову. Семилетний щенок! Сопляк, который ещё вчера ползал в ногах у своих бояр, осмелился бросить вызов ему, повелителю Крыма, другу Сулеймана Кануни, победителю Москвы в двадцать первом году!

Это было не просто оскорбление. Это был плевок в лицо всему Крымскому ханству. Отказ платить поминки разрушал саму основу их отношений, ставил под сомнение главенство Крыма, подрывал авторитет хана перед его же собственными мурзами. Если Москва перестанет платить из страха, значит, она перестала бояться.

Хан подался вперёд, его пальцы впились в подлокотники трона так, что побелели костяшки. Ему стоило неимоверных усилий воли, чтобы не сорваться с места