Сказки дальней дороги - Павел Сергеевич Иевлев

Сказки дальней дороги

Глава 1

Коулрофобия

Цирк

— Знаешь, Мудень, а ведь я никогда не любил цирк.

— Гав!

— Да-да, представь себе. Даже в детстве. От зверей воняет, за акробатов страшно, а клоуны только притворяются весёлыми. Как вообще можно смотреть на людей, у которых улыбка нарисована на харе? Разве только в прицел.

— Гав!

— Нет, я их не боюсь. Просто не доверяю.

— Гав!

— Ну ладно, может быть, немного опасаюсь. Чуть-чуть. Но наш уважаемый директор ничуть не способствует излечению от моей коулрофобии. Интересно, почему не «клоунофобии»? Кто такой этот «коул»?

— Гав-гав-гав! Гав!

— Очень содержательно, спасибо за консультацию, Мудень. Что? Пришёл кто-то?

— Гав!

— Тук-тук! Можно?

В дверь засунулся поролоновый красный нос. На улице темно, и секунду казалось, что он висит в пустоте, покинув своего носителя.

— Мессир Фокман, — нервно констатировал Ингвар. — Вы специально меня пугаете?

Возникли растрёпанный пламенно-рыжий парик, разрисованное лицо, яркая до боли в глазах одежда.

— Разумеется. Мне это доставляет неизъяснимое удовольствие. Ведь я очень страшный клоун, но все, кроме вас, давно привыкли и не пугаются.

— Вы вообще снимаете грим когда-нибудь?

— А с чего вы взяли, что это грим? Может быть, я родился с поролоновым носом?

— Тьфу на вас, Фокман. Не смешно.

— Я клоун. А значит, всё, что я говорю, смешно. Просто у вас плохо развито чувство юмора. Тренируйтесь и однажды научитесь хохотать от показанного пальца.

Клоун выставил руку в белой перчатке, сжав на ней кулак, а второй рукой изобразил вращение шарманочной ручки, очень похоже изображая губами треск механизма. Средний палец поднялся медленно, рывками, словно приводимый в движение невидимыми шестерёнками.

Ингвар невольно фыркнул, пантомима получилась действительно забавная.

— Вот видите, у вас уже начинает получаться. Кстати, слово «коулрофобия» произошло от греческого kōlobathristḗs, означающего «шагающий на ходулях». Семантически это не боязнь клоунов вообще, а страх передо мной, великим и ужасным. Фрактальный архетип.

Фокман топнул ногой по полу вагончика, звук вышел сухой и железный, Ингвар поморщился.

— Вы ещё и подслушиваете?

— Это мой цирк, — пожал накладными плечами клоунского костюма Фокман. — Я просто знаю.

— «Слишком много знаешь»,

Соломон сказал,

направленье «в жопу»,

чемодан, вокзал… — пробурчал Ингвар.

— Шо вы можете знать за Соломона? — рассмеялся Фокман. — Представьте себе, этот ушлый поц, подписавшись под «Экклезиастом», даже не подумал указать первоисточник! С тех пор я не могу претендовать на роялти, а вы таки знаете, какие там тиражи? Да, я чего зашёл-то… Мы немного поменяли программу, теперь ваш номер после стрелков. Если вы не против, конечно.

— С чего бы я был против?

— Вот и я так подумал. Вы в цирке пока новичок, вам непонятны страсти по очерёдности, все пользуются вашей наивностью.

— Есть какой-то подвох?

— Никто не хочет выступать после стрелков, потому что они задирают планку. Публика на адреналиновом пике, следующий номер проседает в реакции. Настоящих цирковых это бесит.

— Тогда почему не поставить их последними?

— Потому что они, как и вы, ангажированные. Как у нас говорят, «пестрядь». Не в основном составе. Последний номер — это престижно, его публика запоминает, цирковые за него интригуют почище, чем кардиналы за папский престол.

— Учту. А с чего вдруг изменения? Ожидаете аншлаг? Сегодня публики почти не было…

— Просто слухи не успели разойтись. Это довольно неторопливый срез, благополучный, почтенный, скучный. Золотое дно для цирка. Завтра вы удивитесь, спорим?

— Спаси Ушедшие с вами спорить, мессир Фокман.

— Хотел бы я посмотреть на «спасение Ушедшими», — рассмеялся клоун. — Вот это была бы всем репризам реприза! Отдыхайте, Ингвар, завтра долгий день. И не забудьте, вы теперь в третьем отделении, сразу после стрелков.

Фокман прощально помахал рукой, перчатка при этом надулась и стала размером с голову. Процокал по полу к двери и канул в ночную тьму.

— Ну вот вроде милейший дядька, — сказал Ингвар расстроенно, — почему же у меня от него мурашки размером с кулак?

— Гав!

— И не говори, Мудень, сам с себя удивляюсь.

— Гав! Гав!

— Что, гулять?

— Гав!

— Ладно, пошли. Но недолго, а то время позднее.

На улице лунная ночь, которая была бы тихой, если бы не «монтировка» — команда, собирающая шатёр. Купол шапито уже поднят, его крепят растяжками, сияют прожектора, молотит генератор, стучат молотки, переругиваются люди.

Пёс, задравши хвост, бодро потрусил к кустам, а Ингвар подошёл к отдельно стоящему вагончику. Часть борта поднята, полотняная маркиза прикрывает стойку небольшого бара, которую протирает Скуфь, бартендер и заодно положенная по штату любому уважающему себя фрик-шоу «бородатая женщина». Назвать её «бармен» или «барвуман» нельзя, потому что она не то и не другое. Её раса трёхпола, и Скуфь как раз то самое «третье».

— Цирковым не наливаю! — неласково предупредило оно Ингвара. — Иначе враз сопьются. Профессиональный риск.

— А если чайку?

— Это запросто, — Скуфь протянуло руку за спину, демонстрируя удивительную пластику, и, не глядя, взяло с полки кружку.

У Скуфь, как почти у всех тут, есть свой номер, но в баре оно приносит цирку больше денег. Публика валом валит к стойке, чтобы посмотреть на «бородатую женщину» и заодно выпить.

— Держи, пестрядь, — Скуфь подало дымящуюся паром посудину. — И заведи уже свою кружку, мне за тобой мыть не по чину.

«Пестрядь» — артисты, не входящие в труппу, это Ингвару объяснили сразу. Те, кто прицеплялся к цирку на время, не всерьёз, не навсегда, а ради путешествия в интересной компании, или по приколу, или скрываясь от врагов, как «громоблистательная семья Макмарин», или в поисках странного, как он сам. Фокман принимал или отвергал их по каким-то своим соображениям, но чаще соглашался, чем отказывал, потому что, «случайных людей не бывает». Слово «пестрядь» слегка пренебрежительное, как бы второй сорт, но и не очень обидное. Всё ж не «публика», а «свой».

— Сахар?

— Не надо.

Ингвар с благодарностью принял горячую кружку и присел на барный табурет, незаметно разглядывая Скуфь. Рыжее и красивое, оно идеально попадало в архетип «бородатой женщины», потому что несмотря на спортивную фигуру и