Специфика транспортировки живой рыбы на большие расстояния - Александр Карлович Золотько

ЗВЕЗДНЫЙ КОВЧЕГ

Александр Золотько

СПЕЦИФИКА ТРАНСПОРТИРОВКИ ЖИВОЙ РЫБЫ НА БОЛЬШИЕ РАССТОЯНИЯ

Когда–то очень давно перевозчики живой рыбы столкнулись с проблемой. В дороге рыба, не имевшая возможности и стимула двигаться, становилась сонной, теряла и вес, и товарный вид. Кто–то предложил сложную систему освежения воды, обогащения ее кислородом, подогрева и подкормки. И это был хороший, эффективный, но дорогой выход.

Девушка раздевалась медленно, томно прикрыв глаза и всем своим видом демонстрируя, что прекрасно сознает свою красоту и понимает, что мужчины, собравшиеся у бассейна, внимательно следят за каждым ее движением. Толстяк, минуту назад надувавший пластиковый матрац, замер, забыв обо всем на свете, и воздух вырывался наружу из матраца, теребя реденький чубчик толстяка.

Со свистом.

Наверняка со свистом, но камера в бассейне микрофоном оборудована не была, и Максим, естественно, слышать ничего не мог.

Только видеть.

Посмотреть, правда, было на что.

— Нет, ну ты глянь, какая фемина, — простонал Максим, не отрывая взгляда от монитора. — Я бы ей отдался…

— Угу, — кивнул Капустин, тоже с интересом глядевший на процесс раздевания. — Мы сколько в рейсе уже?

— Триста десять дней, пятнадцать часов и… — Максим скосил глаза на таймер. — Десять секунд. А что?

— Ничего. Боюсь, что сейчас ты отдался бы любой даме, появись хоть малейшая возможность, — меланхолично заметил Капустин.

— Не без того, — согласился Максим. — Не без того. Но. Согласись, что но.

— Но, — кивнул Капустин. — Объект привлек бы внимание и не такого истосковавшегося по женскому полу экземпляра, как ты. Перед рейсом я отдыхал на Кайманах. Но даже там она имела бы успех.

Покончив с блузкой, девушка перешла к тесным шортам. Толстяк выронил матрац и открыл рот.

— И ведь день за днем — одно и то же. Ничего нового. Даже я перестал ждать чего–то особенного, типа случайного стриптиза. Но каждый раз что–то поднимается в душе… — Максим коснулся сенсора, увеличивая картинку. — Может, вот сейчас? Возьмет и откажет какая–нибудь бретелька.

Пышная грудь заполнила весь экран.

— Ну, давай, милая, давай… — простонал Максим.

— Макс, руки на пульт! — приказал Капустин.

— Да вот они, ручки, Капустин, вот они, — Макс покрутил руками в воздухе. — Ты точно уверен, что нет лаза отсюда в «Ковчег»?

— Нет, — сказал Капустин. — Не предусмотрен.

— Ты жестокий, — Макс заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла. — Она сейчас будет натираться кремом от загара…

— Выключи, — посоветовал жестокий Капустин.

— На самом интересном месте?

— Вот сейчас придет кто–то из команды очкариков или даже сам Стоян… Это будет даже смешнее. Вот Стоян тебе и объяснит, что бывает с членами экипажа, подключающими камеры обзора на мониторы в рубке…

— Они сами здесь смотрят…

— На пульте управления? — осведомился Капустин и демонстративно посмотрел на часы. — До появления очкарика осталось десять… девять… восемь…

Макс вздохнул и переключил монитор на внешний обзор.

— Ну конечно, тут все гораздо важнее и красивее. Интересно, кто–нибудь когда–нибудь обнаруживал в Тоннеле хоть что–то… нет, не интересное, просто хоть что–нибудь.

— Не знаю, — Капустин развернул свое кресло к инженерному пульту. — Может, кто и видел. Только рассказать не смог. Корабли, знаешь ли, иногда не возвращаются…

Макс достал из–под пульта деревянный брусок, демонстративно постучал по нему костяшками пальцев и спрятал обратно. Потом молча покрутил у виска пальцем. Такие разговоры в рейсе пилоты не приветствовали. На Земле еще кое–как, а в Тоннелях…

— Дурак ты, Капуста.

— Дурак, — не стал спорить Капустин. — Но ты мне, как вахтенный пилот, скажи — если заметишь что–то по курсу в Тоннеле, что делать будешь?

— Согласно инструкции, — угрюмо ответил Макс.

— Ага, значит, нажмешь кнопку оповещения, вызовешь всех наверх. Потом?

— Буду принимать меры.

— Во как? — обрадовался Капустин и повернул кресло обратно, чтобы видеть собеседника. — И сколько же у нас времени займет выход из Тоннеля? От начала торможения до возможности маневрирования в обычном пространстве?

Макс задумчиво посмотрел на пульт, наклонился и протер рукавом монитор.

— Молчишь, пилот? Правильно молчишь. Сто с лишним часов. Так что сиди и наслаждайся пустотой. — Капустин снова отвернулся.

Макс понимал, что инженер прав, но нельзя же было, в самом деле, оставить за ним последнее слово.

— А сколько тебе понадобится на восстановление генератора поля, если он выйдет из строя? — вкрадчивым голосом поинтересовался Макс. — Со времени аварийного отключения до возвращения его в режим?

Удар был ниже пояса. Это было и так понятно, что генератор, вышедший из строя в Тоннеле, ремонтировать никто не будет. Некому будет ремонтировать. И нечего. Что именно происходит с кораблем без поля в Тоннеле, понимали лишь несколько теоретиков. Для остальных было достаточно того, что корабля не станет.

— И я о том же, — сказал Капустин. — Мы здесь пассажиры. Я хоть могу контакты зачищать и освещение ремонтировать, а пилоты могут только таращиться в мониторы.

— Пассажиры… — Макс глянул на монитор. — И пассажиры, между прочим, третьего класса. Первый класс — вон там. Девочка та в первом классе, толстяк тот придурошный и сексуально озабоченный. Десять тысяч пассажиров первого класса, и семь штук — третьего.

— Плюс четыре наблюдателя, — напомнил Капустин.

— Это проблемы наблюдателей, — поднял палец Макс. — Они могли бы лететь с колонистами, получать все удовольствия и не занимать нашу кают–компанию под свое оборудование. И, кстати, о наблюдателях… Я мог бы еще любоваться феминой, если бы ты меня не торопил.

— Мог, — кивнул Капустин. — Но зачем? Полчаса на загар, потом она нырнет в бассейн, проплывет от стенки до стенки три раза, выберется на берег, вытрется–оденется и уйдет получать дополнительное образование. Что там она постигает? Медицину?

— Медицину.

— А в жилых отсеках камер наблюдения нет.

— Но целых полчаса… — Макс вздохнул, помолчал и неожиданно даже для себя сказал: — Я их ненавижу.

— Камеры наблюдения?

— Нет. Наших пассажиров первого класса.

— Честно?

— Честно.

— Хочешь об этом поговорить? — спросил Капустин с интонациями Марка Флейшмана. — Расслабься, успокойся и дай себе возможность выговориться…

— И нечего