Грезы в дневное время - Гарднер Дозуа

Гарднер Дозуа. Грёзы в дневное время

© Gardner R. Dozois. A Dream at Noonday, "Orbit 7", 1970

Я помню небо и солнце, горящее в небе, словно золотая монета, брошенная в глубокий синий бассейн, и скользящие белые облака, превращавшиеся в волшебные корабли, китов и замки с башнями, которые дрейфовали по этому бездонному океану, а теперь они плыли по бездонному морю моего мысленного взора. Я помню ветры, которые скользили по облакам, разглаживали и взбивали их то в безмятежных великанов, то в пенистую дымку. Я помню и ветер, спускавшийся низко, чтобы ласкать траву, заставляя её трепетать и колыхаться, или проносившийся сквозь ветви деревьев, заставляя их петь диким, пронзительным звуком органа. Я помню тишину, подобную забронзовевшему крику, эхом разносящемуся среди холмов.

…Идёт дождь. Небо свинцово-серое, всклокоченное, шероховатое. Всё напоминает мокрую тряпку для мытья посуды, которую выжимают, и из неё на землю выливается грязный дождь, который падает плотным потоком, придавливая высокую траву. Дождь пропитывает землю, превращая рыхлую почву в грязь, и падающие капли заставляют её мерцать …

И я помню поезда. Я помню, как маленьким ребёнком лежал в постели, укутанный в тёплые одеяла, и нетерпеливо с подозрением всматривался в эмбриональную темноту, слушая всхлипы и бормотания локомотивов на товарной станции. Я помню, как лежал ночь за ночью без сна, испуганный и настороженно-зачарованный, стараясь не шевелиться, чтобы темнота меня не увидела, и прислушивался к глухим ударам и металлическим стонам, с которым поезда сцеплялись и соединялись под моим окном. Я помню, что думал о поездах, как о живых, о больших чёрных существах, которые пришли танцевать и охотиться друг на друга в залитом пятнистым лунным светом мире за пределами моей комнаты, когда до меня доносился шепчущий стук их шагов, и чувствовалась дрожь комнаты в ответ на эти шаги. У меня мурашки ползли по груди, покалывало в затылке, и хотелось посмотреть, как они танцуют, но я знал, что никогда не решусь на это. И я помню, что всё воспринималось совсем иначе днём, даже учитывая, что я держался за руку матери. Я широко открытыми глазами смотрел на их паровые изрыгания и выпускание искр, и они были просто большими железными зверями, устраивающими для меня представление. Тогда они не казались магическими, они прятали магию внутри себя и притворялись железными зверями в ожидании тьмы. Я помню, что уже тогда понимал, что поезда полны магии только ночью и танцуют лишь тогда, когда их никто не видит. И я помню, что не мог заснуть ночью, пока меня не успокоит колыбельная, которую начнёт бормотать сталь, мягкий ритмичный стук-перестук поезда, проходящего стрелку. И я помню, что в какие-то ночи рёв товарного состава или свистящий визг пассажирского поезда заставляли меня дрожать и ощущать внезапный холод, даже под моим безопасным большим одеялом. Тогда я ловил себя на мыслях о пропитанной дождём земле, о крови, о чёрной ткани и о полупонятных намёках, как не стало моего дедушки. И тьма, казалось, сворачивалась в клубок, во что-то твёрдое, как алмаз, что давило на мои глаза, и я начинал хныкать, а затихающий свист поезда заглушал и уносил в ночь производимые мной звуки. И я помню, что в такие моменты я делал вид, что подхожу на цыпочках к окну, чтобы посмотреть на танцующие поезда, но этого я бы никогда не сделал, так как знал, что умру, если сделаю. Затем я закрывал глаза и представлял себя поездом, и в своём воображении бестелесно парил в темноте в нескольких дюймах над сверкающими рельсами. Они начинали скользить подо мной, вначале медленно, потом быстро и плавно, как текучий сироп, а темнота проносилась мимо меня. Я двигался прочь, окружённый воющим рёвом и зловещим стальным лязгом стремительного товарного состава. Я слышал свой свисток, напоминающий величественный клёкот орла, а также то, как стучат колёса на стрелках. И тут я засыпал, двигаясь всё дальше и дальше, и дальше.

…Дождь начинает постепенно затухать, его потоки тянутся по полю, касаются земли, словно длинные свисающие серые пальцы. Высокая трава снова выпрямляется, качаясь, будто пьяная, сбрасывает с себя массы воды, как отряхивающаяся после купания собака. Но стихающий ветер всё ещё заставляет траву трепетать куда сильнее по сравнению с уходящей лаской дождя. Тучи над головой расходятся – чёрные дождевые облака быстро вращаются вокруг развода, освобождая широкий клин голубого неба. Облака клубятся, кувыркаются, слипаются как земля, перевернутая лопатой. Небо становится безумной мозаикой серого и голубого. Ветер подхватывает края облаков, раскручивает их до состояния сахарной ваты, а потом уносит прочь. Широкий луч солнечного света выпадает из-под тёмного нижнего слоя облаков и бьёт по земле, заливая её золотистым сиянием, полным мерцающих зелёных бликов. Полное ощущение эффекта прохождения света через витражное стекло, отчего все объекты, залитые светом, слабо светятся изнутри, словно внезапно превращаются в расплавленную бронзу, испещрённую пятнами. В центре освещённого солнцем участка стоит корявое мохнатое дерево, на котором сидят нахохленные птицы, и они начинают неспешно, осторожно вновь петь свои песни …

И я помню, как мальчишкой бродил по лесу, ничего не искал, но всё находил, и эта часть леса казалась волшебной: эти скалы были крепостью грабителей, и там были динозавры, продирающиеся через кусты где-то вне поля зрения, и все знали, что в море под волнами плавают драконы, а старый блестящий осколок бутылки от кока-колы является магическим камнем, который может сделать вас или умеющим летать, или невидимым. И также было известно, что, когда ты проходишь мимо того заброшенного старого дома или чего-то жуткого, надо дважды свистнуть и скрестить пальцы, а когда чешуйчатый доберётся до тебя, то надо спорить – «Бац, ты мёртв» или «Бац, ты не мёртв». И у тебя был крутой пистолет, который мог безостановочно убивать всех мерзких монстров, что болтаются возле качелей на твоём заднем дворе. И я помню, как в детстве сходил с ума от идеи найти волшебную пещеру, и надеялся, что под каждым камнем есть такая пещера, и я брал длинную палку, чтобы, используя её как рычаг, потеть, напрягаться, но перевернуть камень. А когда под ним ничего не оказывалось, я думал, что пещера здесь есть, просто она завалена землёй, и тогда я брал лопату и углублялся на три-четыре фута, пытаясь