Грезы в дневное время - Гарднер Дозуа

откопать туннель в волшебную пещеру, а затем я сдавался и шёл домой обедать фасолью, сосисками и чёрным хлебом. И я помню, что однажды нашёл маленькую пещеру под очередным большим камнем, и я не мог в это поверить, я испугался, был шокирован и разозлён, и даже не хотел, чтобы она там была, но она была. И я засунул свою голову туда, чтобы посмотреть, что там есть – я не мог просто так уйти, не сделав этого. Там было темно, тепло и очень тихо, и, казалось, тьма подмигивала мне, и тут мне показалось, что я услышал какой-то шорох, мне почудилось какое-то движение, и я испугался, захныкал и убежал. Потом я взял длинную палку и, всё ещё плача, вернулся и стал вращать камень назад, пока он не упал и не закрыл эту пещеру навсегда. И я помню, что назавтра снова отправился на поиски волшебной пещеры.

…Дождь прекратился. Птица с мокрыми крыльями взлетает с дерева, но сразу же вновь садится на оттопыренную ветку. Ветка наклоняется и качается под тяжестью птицы, её листья тяжёлые от дождевой влаги. От дерева на солнце валит пар, и миллионы капелек дождя превращаются в драгоценности, микроскопические призмы, сверкающие на свету, любящие его и преображающие солнечные лучи, хотя они и убивают их, растворяют в невидимых клубах пара, что поднимаются вверх и поглощаются ожидающими их на небе облаками. Воздух влажный, чистый и свежий, он как бы поскрипывает, когда листья травы пронзают его, а ветер легко проводит по нему своими когтями. Наступает дневное время после шторма с порывами ветра, высокими блестящими облаками, прорезанными зубчатыми полосами синего цвета, похожими на воздушные фьорды. Птица с отвращением прихорашивается, распушив перья, щебечет и ругается на дождь, но держит маленький блестящий глаз настороженным и прищуренным на тот случай, если буря оскорбится жидким потоком оскорблений и с рёвом ринется в атаку. Между пучками травы земля превратилась в чёрную грязь, мокрую как губка, испещрённую маленькими лужицами дождевой воды, от которых поднимается пар. В грязи лежит рука с кистью настолько близко, что можно различить текстуру рваной ткани, покрывающей руку, и настолько близко, что верхняя часть руки исчезает за точкой обзора, превращаясь в огромное безликое пятно на самом краю поля зрения. Рука согнута назад под неестественным углом, жёсткие пальцы скрючены в когти и тянутся в серое небо …

И я помню, как однажды в шестом классе в гардеробной мы все сражались с нашими пальто и облепленными снегом галошами, и я не мог снять его, так как одна из кнопок замёрзла, и Денни рассказывал, что его отец водит реактивный военный самолёт, и он надеется, что когда он вырастет, война не закончится, и он сможет сам убить несколько этих злобных азиатов, чем занимается сейчас его отец, а потом в мужском туалете все хвалились, у кого самый длинный, демонстрируя его, и Денни струёй достигал дальше всех. И я помню днём на переменке мы играли в игру Пни банку, и та покатилась по склону холма, мы побежали за ней, и кто-то сказал: «Эй, смотрите!», и мы нашли место в кустах, где трава была примета и вырвана и были разбросаны листья из журнала. Денни взял один из них и развернул, и на нём оказалось изображение девушки, на которой были только одни брюки, и все притихли, и стали слышны крики малышни на школьном дворе и болтовня девчонок, прыгавших через верёвочку, а мы все были растеряны. Её глаза, казалось, смотрели прямо на нас, и кто-то, наконец, облизнув губы, спросил: «А что там у неё торчит спереди?» Он не знал этого слова. Один из ребят постарше сказал: «Это сиськи», а потом добавил: «Но что это за штуки такие торчат из её сисек?». Я ничего не мог сказать, я был очень удивлён тем, что у девушек есть такие маленькие коричневые штуки, как и у нас, но они были острыми и твёрдыми, от чего я затрепетал, а Денни сказал: «Я знаю, что это – у меня были сотни девушек», но он нервно облизывал свои губы, и дышал он очень забавно. И я помню, что днём я сидел за своей партой у окна, солнце светило жарко, и я был погружён в монотонный гул урока по математике, но я ничего не понимал, да и не вслушивался особо. Я помню, что мне хотелось в туалет, но я не мог поднять руку, потому что нашей учительницей математики была девушка с каштановыми волосами и в очках, и я смотрел туда, где знал, что у неё должны были быть под блузкой острые коричневые штуки, и я думал о прикосновении к ним, чтобы понять, какие они на ощупь, и чувствовал себя при этом странно, и боялся, что, если подниму руку, она все эти мои мысли прочитает у меня в голове и расскажет всем, а потом разозлится и накажет меня за скверные мысли, поэтому я не попросился в туалет, но эти грязные мысли переполняли меня, и присмотревшись, мне показалось, что я увидел две дополнительные маленькие выпуклости на её блузке там, где эти острые вещицы упирались в ткань, и я начал представлять себе, как это будет, если она прижмёт их ко мне, и от этого мне стало ещё более неловко, стало, как будто пусто и тошно внутри, и я не мог больше ждать, поднял руку и вышел из класса, но было уже слишком поздно, я обмочился по пути в мужской туалет, и я не знал, что делать и поэтому вернулся в класс в мокрых и вонючих штанах, учительница математики, посмотрев на меня, спросила, что со мной произошло, и я испугался, а Денни сказал: «Он обоссал свои штаны, он обоссал свои штаны», но я сказал «нет, это меня обмочил фонтанчик воды», но Денни закричал: «Он обоссал свои штаны, он обоссал свои штаны», и учительница математики была в полной растерянности, а все ученики моего класса засмеялись, и у них ничего на лице не было, кроме смеющегося рта, и мне хотелось свернуться в клубок, чтобы меня никто не мог достать. И тут я увидел, как моя мать вскапывает садовой лопатой мокрую землю, и на земле показалась половинка дождевого червяка, смешанного с грязью, и он извивался и корчился, но мама накрыла его сразу же следующей лопатой земли.

…Дождевая вода большей