Наставникъ 2 - Денис Старый

А вот этот — если ему бросить вызов, то непременно им воспользуется. Мне-то что, господин Шнейдер, который, к слову, здесь не был. И что-то мне подсказывает, что парень-гусар в дуэлях разбирается.

От автора:

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин

https://author.today/work/421381

Глава 4

16 сентября 1810 года.

Я встал со своего стула, при этом Настя попробовала одёрнуть меня — чуть штанину не порвала, стремясь вразумить. Ну, как я здесь остановлюсь, если вызов на дуэль, может быть, и не брошен, но в целом он прозвучал? Решил сыночек заступиться за маму, невзирая на то, что его мать уж точно не права и сыплет практически откровенными оскорблениями? Похвально. Нет, на самом деле похвально.

Муж должен заступаться за свою жену абсолютно в любом случае, или за свою мать, но уже после, дома, заниматься теми разбирательствами, кто прав, кто виноват и зачем поступать таким образом. Не всегда это может быть приятным, но не отчитывать же близких людей за их неправоту в присутствии посторонних

— Господа, уймитесь, — резко, жёстко и решительно потребовал хозяин дома.

— Вы, верно, Гаврила Карлович, — обратился я к гусару, — неправильно меня поняли. К каждой женщине я имею исключительно уважение — уже по факту того, что она женщина, милое и слабое создание, которое мы, мужчины, должны оберегать и защищать. Я бы не позволил прямого оскорбления вашей матери ни в коем случае. Но не ответить на оскорбление в свой адрес я не мог. Более оправданий вы никаких не получите. И уж точно не за этим столом. Но я к вашим услугам, хоть бы сразу и после приёма в уважаемом и почтенном доме господина Ловишникова.

Выговорив эту тираду, я посмотрел в глаза гусару. Молодой, пылкий. Сейчас он мне и вовсе показался юнцом. А есть ли восемнадцать этому пылкому юноше? Но остынет, может быть и позабудет о дуэли. Нет? Что ж… Только попрошу неделю, за которую займу несколько быстро пишущих писарей и без сна надиктую многое для страны. А то… Ни стрелок я нынешним оружием, ни фехтовальщик. Но и отступать не буду.

А ещё я увидел поистине страх и боль в глазах госпожи Кольберг. Она, казалось, что не моргает, и смотрела то на меня, то на своего сына. Удивительно, но женщина не могла определиться с моделью поведения и с теми словами, которые должны были от неё прозвучать. Вот вдовушка и отговорит своего сынка от дуэли, точно. Но общество не скажет, что Дьячков спасовал.

Да, этот мальчик был под гиперопекой своей матери, и она готова пылинки с него сдувать, ограждать от самой мелкой опасности, даже мух с комарами отгонять. Удивительно только, каким образом при такой опеке юноша смог стать гусаром?

Ведь, как говорится, у кавалергардов век недолгий. Ну а ещё один французский военачальник говорил, Луи Лоссаль, что если гусар дожил до тридцати лет, то он и вовсе не гусар, а говно. Вот таки говорил «мердо».

— Хорошо… я услышал вас, — сказал парень. — И тоже отдаю дань гостеприимству семьи Ловишниковых, — и уселся на свой стул под громкий выдох облегчения собственной матери.

За столом установилось молчание. Казалось, что зародыш конфликта вновь как-то не так развивается. Наверное, многие думали: спасовал, проявил трусость. Это же развлечение, то, о чем можно будет говорить до следующего приема, смаковать, обсуждать, как долгожданный фильм в будущем, или книгу.

— Вы хорошо выкрутили момент, но прошу, Сергей Фёдорович, не деритесь с господином Кольбергом. Даже если вы и одолеете его, вы всё равно в обществе проиграете, — сказала мне Буримова. — Через свою матушку, я неплохо знаю вдову и ее отношение к сыну.

А ведь так хотелось, чтобы она поистине за меня волновалась, как за человека, а не как за какого-то соискателя уважения в ярославском обществе.

Молчание затягивалось. В какой-то момент уже громче всего стучали вилки по тарелкам. Ко всему прочему ещё принесли и порционные говяжьи отбивные. Хорошее блюдо, хотя мясо было всё-таки жестковато и тянулось как резина. И гости сделали вид, что поглощены процессом поедания вкусной еды.

Я решил, что настал подходящий момент переломить атмосферу. Эти взгляды, бросаемые на меня исподтишка, уже изрядно надоели. Общество разделилось примерно пополам: одни смотрели на меня, другие — на гусара.

Зрелые матроны глядели с явным неуважением, мол, я плох, что не проглотил оскорбление от вдовушки. Мужчины — задумчиво, пытаясь разглядеть во мне нечто, что позволило бы им вынести окончательный вердикт: проявил ли я благоразумие или всё же трусость? А может безрассудную смелость?

Но ведь я предложил лихому гусару встретиться сразу после приёма. Я не отказался от драки. Так что обвинить меня в малодушии никто не посмеет.

— А что, господин Дьячков, — внезапно обратился ко мне Ловишников, хозяин дома, ему и следовало нарушать неловкую тишину. — Вы ведь давеча провозгласили себя поэтом? Раз уж вышла неловкость, не прочтёте ли что-нибудь из своего?

— О да! Это любопытно! — спохватился издатель Плавильщиков.

Недурной ход. Хитрый расчёт: либо я выдам себя и опозорюсь окончательно, и тогда общество получит конкретного злодея, всё встанет на свои места, либо своими стихами развею скуку и оживлю присутствующих.

Я поднялся, оправив полы сюртука. Мой костюм, пусть и уступал наряду того же Самойлова и выглядел блёкло рядом с воинскими мундирами, казался мне вполне приличным. И, что примечательно, никто не позволил себе замечаний на сей счёт. Было бы иначе, не преминули бы мокнуть.

— Сижу за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой… — начал я.

Знакомые строки, заученные ещё в школьные годы, известные, пожалуй, каждому советскому ученику. Говорил, что не возьму ничего от Пушкина? Ну как же! После того, как я в тюрьме часов пять посидел. Напишет «наше все» еще немало другого. А я больше ни-ни. У других возьму стихи.

Меня слушали. Скепсис, словно заразная болезнь, ещё недавно искажавший лица гостей, начал отступать. Процесс шёл неспешно: некоторые переглядывались, оценивая реакцию друг друга, пытаясь понять, хороши ли стихи, которые я читаю. Но лекарство действовало — точно.

Закончил… Молчание. Мое внимание