Наставникъ 2 - Денис Старый

«Дьячков… Он не меняется. Только почему начинает нести чушь еще будучи трезвым. Совершенствуется?» — такое я прочел в реакции людей.

— Зычно звучит заявление о том, что вы пиит. Я бы как-нибудь на досуге послушал бы вирши. Но вы меня перебили. А между тем я хотел спросить: не было ли у вас соблазна, когда вы увидели такие богатства, к ним приложиться? — спросил издатель.

Судя по всему, он посчитал меня выскочкой. Однако моё утверждение уже прозвучало, и оно будет иметь подтверждение дальше, в середине приёма, после ужина. Если не случится чего-то непредвиденного раньше.

— А я считаю, что те деньги, которые делаются на крови, счастья не принесут. На чужом несчастье своего не построишь. И вы можете считать, что я лишь бросаюсь громкими словами, но я действительно руководствуюсь христианской моралью. Вот только той, где око за око, а зуб за зуб, из Ветхого Завета, не подставляя щеки для ударов недоброжелателей, — сказал я, посмотрев на Самойлова.

Ох, нарываюсь! Вот только Самойлов прекрасно уже должен понять, что я не собираюсь красть те бумаги, документы, о которых он говорил. Не дурак же мой враг. А значит, можно сбрасывать маски и уже откровенно сообщать о том, что преступление я совершать не буду. Немного времени я выиграл. И уже не такой и беззубый. Даже если и не стану обращаться за помощью к полковнику Ловишникову, Самойлов не может не учитывать и такую возможность.

— Господа, дамы, извольте пройти и откушать, — позвал хозяин дома, отлучавшийся, наверняка, дать последние распоряжения в столовую.

Я ожидал от застолья чего-нибудь такого этакого в стиле «Евгения Онегина», где по полчаса суп едят и больше ничего, мол, наелись. Однако ошибся. Манерность — манерностью, а брюхо своё набить почти что каждый был горазд.

Мы сидели с Анастасией в самом конце стола, да ещё и по левую руку от занимающего стул в центре хозяина дома. Пятьдесят человек, не меньше, собралось за длинным столом.

И нет: не подавали какие-то порционные блюда и по чайной ложке еды на полуметровую в диаметре тарелку. Столы ломились от яств. Стояли пироги, расстегаи, соленья были аккуратно выложены на отдельные тарелочки, мясо… От него исходил просто умопомрачительный аромат специй.

Подали суп. Куриный, с клёцками, наверное из манки. Но вполне съедобно и даже весьма сытно. С хлебом в виде небольших лепешек.

— А танцы когда должны начаться? — тихо, почти что интимно спросила меня Настя.

До этого я тоже у неё что-то спрашивал, хотел завести разговор, но девушка, на грани приличия, ела с такой быстротой и азартом, что тут было не до разговоров. Да, голод не тётка.

— Почём мне знать, когда будут танцы. Но я думаю, что после еды и начнут играть. Музыкантов я видел, — сказал я шепотом.

Не знаю, как могут сыграть четыре музыканта, но они пришли — значит, всё-таки танцам быть. Да и знаю я, что в богатых ярославских домах принято было нанимать музыкантов. И во всём городе были только лишь эти, не имеющие конкуренции, стоящие, наверное, огромных денег.

— Анастасия Григорьевна, вы можете так откровенно не улыбаться Аркадию Игнатьевичу? — сказал я в какой-то момент, когда мне уже было невмоготу наблюдать, как переглядываются сын хозяина дома и моя спутница.

— Прошу простить меня, что компрометирую вас, — с явным недовольством в голосе сказала Настя.

Вот же… Привёл на свою голову. Попутно думал, что девушка, когда со мной побывает на таком приёме, да ещё и видит, какой я замечательный, то уж точно не откажет во внимании. А тут получается, что привёл — но если будет чуть более шустрым Аркадий Игнатьевич, то может и увести у меня красавицу. Нет, подобного я допустить никак не могу.

— Я рассчитываю на то, что большая половина танцев будет моей, — шёпотом, но строго сказал я.

— Было бы хорошо, если бы часть танцев была у меня свободной, — тоже с напряжением и строгостью ответила Анастасия.

Вот же… «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», — по-моему так сказал великий в будущем поэт Александр Сергеевич Пушкин. И вот сейчас я ощущал, что это истина работает в обе стороны.

Чем больше пытается меня оттолкнуть Анастасия, тем ярче у меня эмоции и желание быть рядом с этой женщиной. Да у меня настолько воспалены сейчас чувства, что готов на поступок: предложение сделать руки и сердца.

И более того: теперь я уже был в том уверен, что подобных эмоциональных всплесков по отношению к женщине я в своей жизни ещё никогда не ощущал. Так что если прожив считай что почти семьдесят лет, не встретил ту самую, а сейчас рядом со мной девушка, которая мне нравится — так почему бы хотя бы один раз в уже двух жизнях не сделать тот самый шаг…

Вот что ревность делает!

— Представляете, господа, милые дамы, душегуб тот считает себя праведником, что избавляет от нас с вами, имущих достаток, честь, совесть, свет Божий. Будто без нас, достойных людей, Царствие Небесное придёт скорее, — говорил полицмейстер.

Он явно любил внимание и был из тех людей, кто скорее кажется, чем является. Выслушав недолгий рассказ подполковника, люди потянулись к блюдам, стоящим на столах, на радость мне и моей спутнице. А то ощущать все эти ароматы, но не сметь притрагиваться к еде, потому что никто этого пока не делает, — было мучительно больно.

— А что, — послышался скрипучий голос вдовы Кольберг, которая сидела рядом с застольным президиумом, — как в России говорят? Назвался груздем — полезай в телегу? Или: каждый сверчок знай свой шесток? А, господин Дьячков, нынче я правильно назвала вашу фамилию? Вы же представляетесь избавителем города?

Вот не унимается же старая ведьма.

Все взоры обратились на меня, а также и на мою спутницу. Мы усердно пережёвывали еду: я — кусок мяса, Анастасия налегала на пирог с осетриной. Вышел конфуз. Пришлось быстро глотать недожёванную еду, чтобы что-то ответить. Тем самым я потерял время.

Ну, на грубость нужно было срочно отвечать:

— Если будет угодно уважаемой госпоже Кольберг, то она могла бы рассказать сверчкам про их шестки. Но не мне, по причине уже того, что я сверчком, или груздем, уж точно не являюсь, — сказал я.

— Сударь, я бы попросил вас!