Год Горгиппии - Софа Вернер

Ознакомительный фрагментв ответ женщину, которая стоит в дверях Института. Я беззастенчиво оглядываю её: она в дорогих тканях, и даже цветных – голубые как небо накидки держатся на её локтях. Крепкий стан утянут серебристым стальным корсетом. Сама она атлетично сложена – широкие плечи, узкая талия. Мне представляют её как деканшу факультета искусств.

– А какое искусство я буду изучать? – шёпотом спрашиваю я сопровождающего.

– Атлетику, ваше сиятельство.

– И с каких пор это искусство?

Он возмущённо шикает на меня. Арфа – вот искусство. И арфисты… Атхенайя подстраивается под мой шаг и снисходительно улыбается.

– Атлетика ещё какое искусство, моя дорогая. И, думаю, оно тебе подвластно.

Интересно, она со всеми так мягка – или я особенная? Мои щёки наливаются жаром от ощущения неизвестного мне материнского признания. Удивительно, но Атхенайя совсем не выглядит мокрой от пота и пахнет очень приятно, маслами и травами. Я даже теряю способность отвечать, когда она кивком откидывает свои полусобранные волосы и одним этим жестом дарит мне ощущение, будто я зашла в охлаждающую купель.

Атхенайя берёт меня на экскурсию без мужчин, чтобы познакомить с Институтом.

– Теперь он будет домом для твоего тела и разума, – говорит она. – Альма-матер, если на языке предков. Вот, посмотри, – она обращает моё внимание на стену в просторной трапезной. Там изображён весь Союз в причудливой форме единого закольцованного берега. Почему-то Колхида и Боспорское царство на этом творении смыкаются, однако на деле мы находимся в противоположных частях уцелевшего мира. Атхенайя даёт мне понять – сама она колхидка. И, по её словам, не так уж мы и далеки друг от друга. – Я уже не могу представить, что Союза не существовало. Можешь мне не верить, но я родилась в год его заключения.

Выглядит она моложе, я удивлённо моргаю. Все за рубежом тридцати оборотов, кого я знавала, стары, как их чахлая глава образования.

– Разве не прекрасно, что столько людей объединились ради одной цели? И мирно сосуществуют во имя неё? Кто такие синды без нас, без аварцев, без скифов? И кто мы без них? Просто кусочки земли у моря под солнцем. Ничего примечательного, – Атхенайя пожимает плечами.

– Ты радикальна. И чересчур поэтична, как певцы-попрошайки у дворца моего отца.

– Кто знает, может, я была одной из них? В Горгиппии легко подняться с самых низов до высоты твоего сиятельства, – кажется, она совсем не обижена на меня, и это восхищает. Броня её крепка и прочна. Я даже подумываю продолжить нашу перепалку, но она подаёт мне руку в знак мира. – Эти Олимпийские игры важны для тебя, я знаю. Ты можешь взойти на вершину, но тебе придётся за это побороться. И тебе на помощь придут лучшие учителя.

Я борюсь. Но только с желанием признаться, что совсем не умею стоять в боевой стойке и не обучена даже азам атлетики, в которой мне придётся соревноваться. До Игр остаётся не больше ста закатов – только дурак вызовется обучать меня ремеслу. Да и к тому же я так тяжела, что и сейчас еле сдерживаю одышку, хотя прогулка по Институту в быстром темпе – это незначительная для других нагрузка.

– Не знаю, какое единство ты пытаешься мне доказать… Но я… Я – выше и равняться ни на кого не собираюсь…

Потому что не смогу. Любой на факультете уделает меня на раз, но не признаваться же вслух.

– Оставь эти оправдания своему отцу, который слепо верит в твою избранность. Для достижения целей приходится прилагать усилия.

Я слышу шаги позади и испуганно оборачиваюсь на вошедшего в трапезную мужчину.

– Не переживай, солнышко, я тебя научу, – говорит он прежде, чем я его узнаю.

Ираид, сын Перикла. Передо мной?! От осознания темнеет в глазах, и я валюсь на пол мимо могучих рук Атхенайи, не успевшей меня поймать.

* * *

Лежанки в Горгиппии твёрдые. В обитаемых ячейках они выбиты из камня, по шесть мест на перегородку. Соседок у меня четверо и одна лежанка пустая – но это я узнаю позже; а сейчас мне нужно сесть и выглядеть достойно, но тело слушается плохо.

Я рукой нащупываю шершавый кусок извести – квадрат с выемками для хранения. У меня в Боспоре стоят похожие, только выкованы и сплетены они из золота – изящные полочки. Здесь же всё по-бедному строго, и всё же среди вороха личных вещей я нахожу свой мешочек с нюхательной солью для пробуждения. Глубоко вдыхаю пары и наконец открываю глаза. Хорошо, что вместе со мной сюда принесли мои пожитки.

– Сколько я спала?

– Ха? – отвечает мне молодой голос, его обладательница стоит у наружной арки, через которую бьёт ранний утренний свет. Больно и наповал.

– Неужели студентам не положены занавеси? – бормочу, щурясь от солнца.

– Я не понимаю тебя, – наконец распознаю язык полисов, новый и общий, тот, на котором мы говорим во имя единства. – Ты боспорка?

Из груди вырывается усталый стон. Голова раскалывается, потому что я не привыкла просыпаться так рано. Синдика пробуждается на медленном восходе Солнца – пока песок под ногами не раскалился. Боспорское царство – когда небо становится вечерним.

Передо мной синдка, похоже, моя соседка. Она протягивает мне чашу с водой, чтобы я смочила губы и пришла в себя (то есть заговорила на её языке). Мы с рождения сочетаем мысли на двух разных наречиях – родном и общем. Потому никакой проблемы в общении нет, ну только если накануне ты не приложилась головой об пол.

– Да, она самая, – я делаю глоток шумно, не стесняясь, и пихаю ей в руки пустую чашу. Возможно, грубовато. Я привыкла, что воду мне с утра подаёт услужница – по определённой системе, с равными промежутками между приёмами. – Меня зовут Ксанфа, царевна Александрийская. А ты?

– Я? – синдка медленно моргает. – Икта. Меня зовут Икта. Как ты себя чувствуешь?

Икта словно не смущена моим вторжением в привычную ей обитель. Уж она-то точно не первый год здесь обучается и давно распорядок Института знает. Чашу она спокойно отставляет на камень у моей лежанки и присаживается на свою – она напротив, – чтобы перевязать шнурки беговых «крылышек». Недорогие явно, но сделаны хорошо. Я завистливо поглядываю на свои: у них плоская подошва, крепко сбитая, но для бега совсем не годится.

– Я дождалась тебя, чтобы проводить на занятия, но мы сильно опаздываем, – она снова мило мне улыбается и указывает тонкими пальцами на общую перекладину для вещей. На ней, аккуратно сложенная, висит сотканная под меня институтская форма. – Переоденься, пожалуйста. Нас ждёт история искусств, учитель жутко строгий.

Я ожидаю, что хитон будет из мягкой струящейся ткани

---

Конец ознакомительного фрагмента Купить полную версию книги

---