Год Горгиппии - Софа Вернер

нежничает бывшая жена, да так неправдоподобно, что мне приходится задержать дыхание, лишь бы не пустить слезу. Я инстинктивно оттягиваю край короткого хитона, но свой недостаток мне не скрыть. – Но дело не в этом. Клянусь тебе Солнцем: я потом и кровью пропихиваю этих девушек в Институт… Некоторые царства просто… мы вырождаемся, культура гибнет, соседи отстраняются от нас. Синдика должна всех объединить. И эта Олимпиада тоже. Но не так резво – с ходу позволять аварской покрытой девушке снять платок и оседлать волну…

– Проще от бессилия винить меня? – я понимающе подвожу итог нашей беседы. Тяну к ней руку, беру ладонь и целую пальцы. Элементарное проявление вежливости, ничто внутри не ёкает. Я встаю сам, хотя Атхенайя и порывается помочь. – Не нужно. Продолжай нести своё важное слово, а я похромал в свои покои.

– Ира, – её голос опять жалостливый. Злит даже. С кем не бывало? Боги ежедневно отнимают у нас что-то: барана, вино, хлеб, конечность. – Я знаю, быть учителем – не твоё призвание. Ты не учился на это и даже не помогал братьям или сёстрам. После тридцати оборотов солнца мы готовимся передавать наследие потомству. Институт – вот наше потомство.

Мы возлегали с Атхенайей многократно и безуспешно. Богиня-матерь Земля сразу отвергла её: я согласился на бездетность, потому что не хотел продолжения рода (хотел остаться единственным в своём). Мои свободные взгляды и атлетические сборы за пределами полисов позволяли жене пробовать и других мужчин на плодородных вечерах. Почти каждая женщина в наше время лишена дара рождения, а редкие счастливицы нарекаются жрицами Земли и уходят в Её чертоги подальше от Солнца и Моря.

Я прищуриваюсь, глядя на Найю: если бы богиня поменяла своё к ней отношение и обильно пролила её кровь на восхождение Луны, бросила бы бывшая жена все свои достижения и богатства развитой жизни, отдалась бы слепому размножению во имя союзного рода? Я не знаю.

Иду я, конечно же, не в покои. Некоторые учителя живут на территории Института, в добротном доме; у нас окна-арки, столбы охлаждения, которыми управляют лжеучёные, общие трапезные и приходящие прислужники для стирки и уборки. Там хорошо, но одиноко и пусто. Я никого, кроме Лазаря, не знаю, а он живёт на верхнем этаже – это отношения на расстоянии. Слишком крутую лестницу мне не преодолеть, отнимает все силы, которые я приберёг на тренировку. На первом этаже только я, норка домоуправителя и служебные ячейки с тряпками – больше никого.

Мои шаги сопровождаются стуком и лязгом раз через раз. Замещение ноги – грузное, громоздкое – очень подходит Ираиду-прошлому, любившему быть в центре внимания, но не мне теперешнему. Солнце ещё не село за море, и я отбрасываю по свободному коридору причудливую тень. Она слегка скачет, словно её породило неведомое чудовище. Мне часто говорили, что я хорош собой, но внутри – урод. Теперь сошлось – мой внешний облик соответствует внутреннему состоянию.

– Эй, атлет! Куда бежишь?

Голос Лазаря эхом разносится от лестницы ко мне. Он стоит на верхней ступени и прижимает к себе свёрнутые эскизы, а плечи его оттягивает незакрытая сумка с виднеющимися пробами глины.

– Трудный день?

– Лишь один из многих.

Я вижу, что он торопится – а когда не торопился? – и переминается с ноги на ногу. Вид у него уставший, но я вслух его не обижаю. Могу предложить ему, стоящему во тьме, выйти ненадолго на свет, в остывающий вечер, пропустить по парочке стаканов горького льда со своим кое-как-до-сих-пор другом. Мне не хватает яркости в жизни, общности, смеха и удовольствия – я скучаю по старому себе.

– Как поживает твоё мурчащее создание? – спрашиваю я его из вежливости.

Я не совсем одобряю пленение живого существа в клетке жилища, но Лазарь, видимо, так справляется с одиночеством, в котором я себе отказываюсь признаваться.

– Муза? Спасибо, что спросил, она растёт. Нужно её покормить, я задержался…

– Да-да! – я поднимаю руки: виноват, не отвлекаю. – Хорошего вечера.

Лазарь вздыхает облегчённо и кивает; а после в пару шагов взбегает наверх через лестничный пролёт, торопясь запереться в своём безопасном уголке. И я следую его примеру, ухожу к себе и только ширму задвигаю нехотя, надеясь, что меня кто-нибудь окликнет.

Я пропускаю ещё один общепринятый день веселья (которым завершается каждый учебный цикл) – и игнорирую радостный шум набережной, а после открываю охладительное окошко в стене, чтобы заглушить тишину мерным капанием воды внутри системы. Вечерний комплекс упражнений даётся мне хорошо, мышцы разогреты яростью и обидой, а кожа умаслена жалостью к себе. Отражающим серебром я пользуюсь, только чтобы управиться с вьющимися волосами по утрам, нижняя же часть – чтобы не видеть тело – мною разбита. Я стараюсь контролировать то, как выгляжу и во что одет, – на ощупь. Не хочу видеть свои мышцы, но каждый вечер отжимаюсь до скрежета и спазма в плечах, лишь бы чувствовать рельеф, даже когда просто поднимаю руку. Пока раздеваюсь и снимаю подмену – уже устаю. Перевожу дух, пью немного воды и уговариваю себя начать. Ужин пропускаю в угоду тренировке, чтобы не испытывать тяжесть.

Если Солнце отнимет у меня и вторую ногу – я научусь ходить на руках. Почти кричу, выпрямляя локти, чтобы удержать корпус на весу. В таком положении я чувствую обе ноги – та, которой нет, горит живым огнём не существующей на самом деле боли, – но, как назло, я ощущаю её слишком хорошо. Такая же боль зачастую будит меня по ночам.

За ширмой слышится шорох, стук о каменную кладку, и тихие шаги спешат прочь – я тут же сбиваюсь с позиции и с грохотом роняю себя на пол. Отодвигаю ширму, чувствуя боль: я едва не вывихнул себе руку, неудачно сверзившись из-за тайного гостя. Нахожу на полу свёрток и сразу сажусь рядом с ним, не в силах больше удерживать вес тела на одной ноге.

Разворачиваю ткань для сохранения тепла и вижу еду в походной миске и записку на ценном кусочке с зарисовкой умелой рукой.

(рисунок кота)

Всё же друг у меня есть. А когда имел две ноги – не было ни одного. Откладываю миску и обещаю себе, что съем это на завтрак. Но знаю, что предпочту ароматной жирной рыбе привычную уже похлёбку, которую давно уговорил себя любить.

ШАМСИЯ

Степные земли, дорога на Горгиппию

– Шама?

– М?

Детское личико появляется из вороха тканей. Я разжалована из защитниц племени – но безопасность каравана неустанно блюду. Глаза слипаются, и я из последних сил опираюсь на лук руками. Руками привычной мне Шамсии-охотницы