Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский

class="p1">— Штука нелегальная. Работает просто: ставишь рядом с петом, и она начинает высасывать энергию из его Ядра. Тихо, по капле, без видимых симптомов. Зверь слабеет, теряет аппетит, становится вялым. Через неделю впадает в кому. Через две может умереть. Диагноз стандартный, «неизвестная болезнь», «спонтанная деградация Ядра», «хроническое истощение неясной этиологии». Ни один штатный фамтех не свяжет симптомы с внешним источником, потому что экстрактор не оставляет следов в крови. Он работает на резонансной частоте Ядра, имитируя естественную утечку.

Я ткнул пальцем в крохотную камеру в центре пластинки.

— А здесь, — продолжил я, — скапливается выкачанная энергия. Чистый, концентрированный эфир. Товар. Его можно продать на чёрном рынке за бешеные деньги, можно перекачать бойцовому зверю перед турниром вместо стимуляторов или использовать в алхимии.

Ксюша первая обрела дар речи:

— Но зачем инспектор подкинул это в нашу клинику? Да ещё в пустую клетку?

Хороший вопрос. Я думал над ним последние три минуты и пришёл к двум вариантам, оба паршивых.

— Первый вариант: он сунул куда успел, чтобы не спалиться. Клетка была ближайшей к нему, когда Комарова отвлекала нас в приёмной. Он рассчитывал, что рано или поздно мы посадим туда нового пациента, экстрактор начнёт работать, зверь зачахнет, и у Комаровой появится железный повод закрыть клинику: «Животные гибнут у врача с начальной лицензией». Мы даже не поймём, что случилось.

Саня выругался сквозь зубы.

— Второй вариант хуже, — продолжил я, — Экстрактор мог быть не для саботажа, а для сбора. Кто-то хотел получить чистый эфир из наших зверей. Искорка третий уровень, Шипучка развивается, у Феликса вообще неопознанный вид с неизмеренным потенциалом. Если бы экстрактор проработал пару недель незамеченным…

Я не стал договаривать. По лицам ребят было видно, что они поняли.

— Штуку надо изолировать, — сказал я. — Прямо сейчас. Пока она не начала тянуть Ядра Искорки и остальных. У меня в клинике нет экранирующей тары. Нужен свинцово-эфирный футляр, а это специализированная вещь. Можно купить на Барахолке. Завтра утром сгоняю.

Я достал из шкафчика стеклянную банку с толстыми стенками, в которой раньше хранился анестетик, переложил экстрактор внутрь и плотно закрутил крышку. Временная мера, но хоть что-то: толстое стекло частично гасило эфирный резонанс.

— Завтра я задержусь на где-то на час, — добавил я. — Открывайтесь без меня. Ксюша, ты на приёме. Саня, ты на подхвате. Справитесь?

— Справимся, — ответили они хором, и в голосе у обоих прозвучала спокойная уверенность, от которой внутри потеплело.

Банку с экстрактором я убрал в сейф, который приобрёл на прошлой неделе, и выдохнул.

* * *

Квартира встретила темнотой и тишиной. Ни Кирилла, ни Олеси, только тикали часы и капала вода из крана.

Я скинул кроссовки, прошёл на кухню и щёлкнул выключателем. Есть хотелось зверски. Борщ Олеси переварился давно, а после поисковой операции с Пухлежуем и нервотрёпки с экстрактором организм требовал топлива, причём много и сразу.

Холодильник предложил фарш и две луковицы. В шкафу нашлись пачка макарон и остатки подсолнечного масла. Негусто, но достаточно.

Макароны по-флотски. Классика из прошлой жизни. Мама варила их каждую пятницу, и отец, вечно зависавший в VR-шлеме, специально из рейда выходил к ужину, потому что пропустить мамины макароны, было бы преступлением серьёзнее любого рейдового вайпа.

Я нарезал лук. Разогрел сковороду, бросил фарш, и через минуту по кухне поплыл запах, от которого желудок скрутило в узел нетерпения.

Лук пошёл следом: зашипел и пустил сладковатый дух. Перец, соль, щепотка сушёного чеснока из банки Олеси. Много не взял, чтобы не спровоцировать ещё одну «яичную» войну.

Через двадцать минут тарелка с готовым блюдом стояла передо мной: горка рожков с рассыпчатым мясным фаршем, пропитанная луковым соком и маслом. Я разложил ещё две порции по тарелкам, накрыл их крышками от кастрюль и поставил на край плиты.

Ел жадно, обжигаясь, запивая водой из чашки. Простая, сытная еда, от которой тело гудело благодарностью.

После я вымыл тарелку. Посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Никого.

Еще минуту я простоял на кухне прислушиваясь к тишине. Потом выключил свет и ушёл к себе.

Матрас скрипнул. Подушка приняла голову. Одеяло натянулось до подбородка.

Усталость навалилась мгновенно, будто кто-то повернул рубильник. Мышцы расслабились, веки потяжелели, мысли потеряли чёткость и начали расплываться, утекая в тёплую глубину сна.

И сквозь эту пелену услышал, как щёлкнула входная дверь.

Шаги в прихожей. Два голоса: низкий и высокий. Шуршание курток. Стук обуви о пол.

И через полминуты с кухни донеслось:

— Кирилл! — голос Олеси прорезал тишину. — Сядь, я сказала! Никуда не уйдёшь!

Тихое, виноватое и неразборчивое бубнение брата стало ей ответом.

— Ты сейчас про макароны⁈ Я тебе про другое! Ты зачем Мише голову морочил⁈ «Поговорю по-мужски»! Ты⁈ По-мужски⁈ Ты из-за которого парень месяц думал, что мы встречаемся⁈

Бубнение стало жалобнее. Что-то про «я ж хотел как лучше» и «ну Лис, ну подожди».

— Хотел как лучше⁈ — Олеся набрала обороты. — Знаешь, Кирюха, у меня терпение лопнуло! Я ему нравлюсь, ясно тебе⁈ А он из-за тебя шарахался от меня, как от чумной! Месяц, Кирилл! Целый месяц!

Приглушённое «ну прости», звон тарелки, Олесино «ешь свои макароны молча!», и дальше длинная, бурная, эмоциональная лекция, в которой мелькали слова «гиперопека», «личная жизнь», и «ещё раз так сделаешь, перееду к Наташке».

Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

«Я ему нравлюсь, ясно тебе?»

Она знала. Или догадывалась. И теперь произнесла это громко, так, что я услышал.

На губах шевельнулась тёплая и совсем дурацкая улыбка.

Я повернулся на другой бок и натянул одеяло на ухо. Скандал на кухне продолжался, Олеся перешла от обвинений к конкретным санкциям (макароны без соуса, стирка неделю сам), а Кирилл изредка вставлял жалобное «ну Лис…».

За стеной, в маленькой кухне, семейная разборка. Сестра воспитывает брата, а он бубнит в тарелку. Засыпал я под эти звуки, и сон был глубокий, без сновидений.

* * *

Утро пришло рано. Будильник сработал в шесть тридцать. Я полежал полминуты и встал. Квартира пустовала: Кирилл ушёл на смену, Олеся тоже. На столе стояла вымытая тарелка из-под макарон и стакан. Рядом лежала бумажная салфетка прижатая солонкой. На ней округлым почерком: «Спасибо за ужин. О.»

Я постоял, глядя на записку и убрал её в карман.

На завтрак были остатки макарон из кастрюли, разогретые на сковороде. Чай из пакетика. Куртка. Дверь.

Барахолка аномальной медтехники, она же «Помойка», начинала работу с семи