Лекарь Фамильяров. Том 4 - Александр Лиманский

умирает от «неизвестной болезни», Золотарёв предъявляет претензии, Комарова закрывает клинику. Логично? Нет. Слишком долго и слишком ненадёжно. У Золотарёва хватит рычагов, чтобы закрыть меня за час без всяких мёртвых баргестов.

Версия вторая: тайно зарядить экстрактор энергией баргеста и забрать прибор. Но зачем тогда проворачивать это через госструктуры? Экстрактор можно поставить в собственном вольере, в гильдейском стационаре, да где угодно. Зачем именно здесь, в моей клинике?

Версия третья… Я не мог сформулировать третью, и это злило больше всего.

Чего-то я не видел. Какой-то детали, связывающей Комарову, инспектора с платком, Золотарёва и больного баргеста в единую цепочку. Деталь была рядом, я чувствовал её присутствие, но поймать не мог.

Ладно, Покровский. Данных мало. Наблюдай, лечи и жди. Ответ придёт, никуда не денется.

К обеду колокольчик над дверью звякнул совсем другой нотой. Радостной и почти праздничной.

Валентина Степановна вплыла в приёмную. В белом фартуке поверх пальто, с косынкой, съехавшей набок, и огромной плетёной корзиной в обеих руках. Из-под салфетки, накрывавшей корзину, поднимался пар, и его запах мгновенно заполнил помещение: свежая сдоба, творог, ванильный крем.

Саня стоял за стойкой. Он поднял голову и втянул ноздрями воздух с выражением собаки, учуявшей котлету.

— Деточки! — Валентина Степановна водрузила корзину на стол. — Я вам тут принесла! Ватрушечки, пирожки с мясом, рогалики с маком. Свеженькие, только из печи! Кушайте, вы же весь день на ногах!

— Валентина Степановна, не надо было, — начал я.

— Надо, надо! — она замахала на меня руками. — Вы мне Сёмочку с Булочкой помирили, он теперь каждое утро на корточки садится, сосиску протягивает, у-тю-тю говорит. Я чуть не плачу от умиления! Такой заботливый стал! Ой, мне бежать надо, тесто подходит!

Она чмокнула воздух в направлении Ксюши, погрозила мне пальцем («Чтоб всё съели!») и выплыла обратно так же стремительно, как вошла.

На столе осталась теплая, душистая корзина.

Саня потянулся к пирожку первым.

— Вот так, народ, — объявил он, откусывая половину и жмурясь от удовольствия. — Любовь Панкратыча нас кормит. Глядишь, до свадьбы дело дойдёт, и мы вообще на банкет пропишемся.

Ксюша шлёпнула его по руке.

— Не наглей. Жуй молча, — фыркнула она.

Я взял ватрушку и откусил. Сладкий, тёплый творог, с лёгкой кислинкой, тесто пышное и золотистое. Объективно великолепная ватрушка, Валентина Степановна умела печь так, что каждый кусок хотелось запомнить на языке.

Однако жевал я без энтузиазма.

Потому что бесплатная корзина пирожков, заботливо доставленная прямо в клинику, отрезала единственный легальный повод пойти на обед в кафе «У Марины». Идти к Олесе, сесть за столик у окна, заказать борщ, поймать взгляд через зал, все это теперь не имело логического обоснования, потому что ты уже сыт, Покровский.

Ладно. Вечером на кухне пересечёмся.

После обеда клиника работала без остановки.

Бабушка с мурлоком (второй за день), подросток с подранным хвостом у ящерки, мужик в спецовке, на профилактику с молодым грифоном. К пяти Ксюша стала путать карточки, Саня подметал уже по инерции, а я держался на пирожках и силе воли.

Перед самым закрытием Ксюша позвала из стационара:

— Михаил Алексеевич! Шипучка странно шипит!

Я зашёл. Шипучка сидела в террариуме и действительно издавала звуки, непривычные даже для кислотного мимика: тонкое, прерывистое шипение с пощёлкиванием. Чешуйки по бокам оттопырились и слегка подрагивали.

Я осмотрел. Пальпация, браслет, эмпатия. Через эмпатию пришло капризное:

«Чешется… везде чешется… кожа мала…»

Сезонная линька. Чешуйки обновлялись, старый слой отходил, но новый ещё не затвердел. Нормальный физиологический процесс в весенний период.

Я добавил витаминную добавку в корм и велел не трогать чешую руками. Кислотная реакция в период линьки усиливалась вдвое.

— Всё в норме, — сказал я. — Линяет. Через неделю будет как новенькая.

Ксюша выдохнула.

* * *

Квартира. Тишина и темнота. Опять никого…

На столе стояла вчерашняя кастрюля с остатками макарон и записка от Олеси: «Вкусно. Поздняя смена, не жди. О.»

Короткая, теплая записка. Вторая за два дня. Я убрал и эту в карман.

Тушёное мясо с гречкой. Фарш кончился, но нашлись куски говядины в морозилке. Лук, морковь, чёрный перец, лавровый лист. Гречку промыл, залил кипятком, оставил разбухать. Мясо тушилось на медленном огне, и запах поплыл по кухне.

Я разложил все по тарелкам. Три порции. Накрыл. Свою съел за столом.

Ждал.

Тикали часы. Капал кран. За стеной у соседей работал телевизор, что-то бубнил про погоду.

Никто не пришёл.

К одиннадцати усталость перевесила ожидание. Я вымыл тарелку, погасил свет и лёг. Матрас скрипнул привычно.

Уснул мгновенно. Глубоко, без снов.

Утро. Будильник. Всё повторялось.

Однако кухня была пустая. Гречка в холодильнике не тронута: обе порции стояли на полке, накрытые крышками.

Я начал всерьёз подозревать, что брат с сестрой сняли другую квартиру и забыли предупредить.

Записки не было.

Я доел гречку с мясом, запил чаем. Натянул куртку.

Сегодня железно я обедаю у Олеси. Заодно выясню, куда они с Кириллом пропадают. Живые ли вообще!

Когда я пришёл на работу, клинику накрыло.

Сарафанное радио, запущенное Зинаидой Павловной ещё в первые недели работы, дало вторую волну. А ещё блогерши с исцелённым йорком выложили пост, бабушки передали бабушкам, они рассказали внукам, внуки загуглили адрес. К десяти утра очередь вытянулась у входа.

Чесоточный мурлок. Игольчатый бродяга с надломленной иглой. Мини-грифон с конъюнктивитом. Черепаха с повторным визитом (хозяин мазал не ту сторону панциря и лишай не прошел). Бабушка с дымчатым сквозняком, у которого выпадала шерсть от стресса. Подросток с хомякоидом, сожравшим батарейку. Мужик в куртке с агрессивным кислотным ежом, Ксюша уложила ежа за тридцать секунд голыми руками, мужик побледнел и попросил адрес церкви.

Обед не случился. Мимо меня прошла тарелка с вчерашним пирожком от Валентины и кружка чая, которую Саня сунул мне между пациентами. Пирожок я дожевал на ходу, запивая остывшим чаем и заполняя карточку одновременно.

К семи вечера последний клиент вышел за дверь. Наступила тишина. Наконец-то!

Мы сидели в приёмной. Трое. Вымотанные до состояния, в котором даже мысли двигались на пониженной передаче.

Саня развалился на стуле, запрокинув голову к потолку. Ксюша полулежала на стойке, уронив очки рядом с журналом. Я сидел, упираясь локтями в колени и глядя в пол, на котором виднелись свежие царапины от когтей кислотного ежа.

Саня потянулся, хрустнув позвонками, и вдруг сказал:

— А ведь сегодня произошло главное, Мих.

Я поднял голову.

— Точнее, не произошло, — добавил он.

Усталость слетела с меня, как кожа с линяющей