Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Я перечитал. Положил в нагрудный карман.

«Без чинов» у Куропаткина означало: разговор серьёзный, бумаги на столе нет, при ком-нибудь третьем не говорим. Я это знал по прошлой осени.

В три я был у него.

Куропаткин за этот год стал другим.

Внешне не очень. Тот же высокий рост, та же седеющая борода лопатой, та же манера наклонять голову, слушая собеседника. Но что-то в глазах изменилось. Раньше у Алексея Николаевича был взгляд тёплый, чуть умный, чуть утомлённый, как у министра, который уже устал, но ещё держится. Теперь — другой. Холоднее. Жёстче. И со скрытой тревогой, которая у людей такого склада прорывается не нервностью, а наоборот, особенной корректностью движений.

Мы пообедали вдвоём, в его кабинете, без слуг. Подавала только пожилая экономка, которая после двух перемен оставила нас одних. На столе была стерлядь, разварная курица, бутылка белого, графин кваса и большая ваза с черешней, той самой, ещё не дозревшей, тёмно-розовой, июльской, которую в Петербурге ценят особенно.

— Николай Иванович. Я Вам расскажу общее положение. Прежде чем мы начнём деталями.

— Слушаю, Алексей Николаевич.

Он отложил вилку. Помолчал.

— У нас за прошлый год в Петербурге переменилось больше, чем я ожидал. Вы помните, прошлой осенью, когда мы с Вами говорили, у нас в верхах было два круга. Мой и Витте. И безобразовский. Безобразов был тогда в открытой опале, но безобразовцы — Абаза, Вонлярлярский — оставались в придворном обращении. Я Вам тогда сказал: заслон ставлю. И поставил.

— И?

— И заслон пробит. С декабря прошлого года государь снова стал принимать Безобразова. Сначала частным образом. Потом на докладах. С весны Безобразов опять в открытом фаворе. Даёт записки государю лично. Минуя меня и Витте.

— О чём записки?

— О Дальнем Востоке. Об учреждении наместничества. О передаче в одни руки всех военных и гражданских дел на дальневосточном театре.

Я отложил вилку.

— Наместничества?

— Да. Алексей Михайлович Безобразов настаивает, что нынешнее устройство (генерал-губернаторство Приамурского края при отдельном командующем войсками, отдельном командующем эскадрой, отдельной администрации Квантунской области) слишком рыхлое. Что в случае войны управление расползётся. И что нужен один человек, на месте, с чрезвычайными полномочиями. Наместник.

— И кого он предлагает?

Куропаткин посмотрел мне прямо в глаза.

— Сначала себя. Потом, сообразив, что государь не пропустит, Алексеева.

Алексеев. Евгений Иванович. Контр-адмирал, главный начальник Квантунской области и командующий Тихоокеанской эскадрой с девяноста девятого года. Я о нём много слышал. Личный любимец государя: родственная связь по двоюродной линии, ещё старая семейная дружба.

И тут у меня в голове щёлкнуло.

Я по своей советской памяти был уверен, что Алексеев уже наместник. С прошлого лета. У меня в голове это стояло твёрдо: «Алексеев в наместниках с тысяча девятьсот второго». Я даже Селиванову так сказал. И Чичагову намекал. И в моих собственных служебных бумагах это место было оговорено как закрытое.

Но я перепутал.

Перепутал даты на год. В моей советской памяти наместничество учредили летом тысяча девятьсот третьего, а не девятьсот второго. Именно это лето. Именно сейчас. И именно это решение мы здесь над обедом обсуждаем.

Я внутри себе горько посмеялся. Вот вам и попаданец, голубчик, со всем своим знанием. Вот вам и память. Память у нас, дорогой Сергей Михайлович, через сто лет стала рваной. На год туда, на год сюда. Спасибо, что хоть век правильный.

Я взял себя в руки. Куропаткин ждал ответа.

— Алексей Николаевич. И что государь?

— Государь пока колеблется. Он Безобразова слушает. Но Витте Безобразова не выносит. И я тоже против. Государь это видит. И пока оттягивает решение. Особое совещание назначено на двенадцатое июля. Через неделю.

— Я успеваю.

— Вы для этого и приехали, Николай Иванович.

Куропаткин улыбнулся впервые за разговор. Слабо, но искренне.

— Я Вас для этого и звал. Вы нужны мне на этом совещании. Ваш голос там будет главным.

— Алексей Николаевич. У меня голоса на таком совещании формально нет. Я не министр.

— У Вас есть. Государь приглашает Вас лично, как генерал-губернатора, чьё положение пересматривают. Вы будете говорить за себя, за свой край. И за всё то, что Вы за три года на этом крае построили.

Я кивнул. Помолчал.

— Алексей Николаевич. У Вас какая позиция?

Куропаткин подумал.

— Моя позиция, Николай Иванович, следующая. Наместничество в том виде, как его предлагает Безобразов, пагубно. Алексеев слаб как военачальник, и в безобразовском окружении станет проводником их частных предприятий. Это путь к войне с японцами на самых худших для нас условиях.

— Согласен.

— Но отказаться от всякой реформы нельзя. Государь этого не пропустит. Он сам хочет реформу. Он устал от того, что Дальний Восток у нас действительно в трёх руках. Витте в финансовой части. Я в военной. Министерство иностранных дел в дипломатической. И все они друг с другом не очень.

— Согласен.

— Поэтому мы должны предложить встречную реформу. Свою. Такую, чтобы государю её было приятно принять. И чтобы она закрыла бы Безобразова окончательно.

Я смотрел в окно. За окном петербургское лето стояло белым, тяжёлым, неподвижным. На Мойке у причала дрогали лодки.

— Алексей Николаевич. Я думал об этом. Я Вам расскажу, что я придумал.

— Слушаю.

И я следующие два часа рассказывал.

К вечеру у нас был общий план.

Не наместничество. Слово «наместник» мы оставляли Безобразову, чтобы у него было что оборонять. Мы формально соглашались на наместничество, но переписывали его содержание.

В нашем варианте наместник был фигурой почётной и церемониальной. Генерал-адмирал, например, или старший великий князь — на это место возможно. Алексеев тоже возможен, но без реальной власти. Наместник председательствовал в Особом совете по делам Дальнего Востока и представлял государя на месте. Военные и гражданские дела оставались в руках обыкновенной администрации: генерал-губернатор Приамурского края (я), главный начальник Квантунской области (Алексеев же или другое лицо), командующий войсками Маньчжурии (Линевич), командующий Тихоокеанской эскадрой (Алексеев же, или, лучше, отдельное лицо).

Главное в нашем варианте было одно. Расширенные полномочия выдавались генерал-губернатору Приамурского края. То есть мне. По войне я получал право самостоятельно, без согласования с Петербургом, поднимать войска, перебрасывать резервы, отдавать боевые приказы на всём дальневосточном театре, не только в моём крае. Это формализовало бы то, что я и так практически уже делал, через Селиванова и Линевича. Но формально закрепляло за мной ответственность за фронт.

Это был обмен. Безобразовцы получали наместничество как красивую форму.