Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Это её начало. Я решил карту не как географическую таблицу, а как путевые записи. Чтобы каждое село, каждое стойбище, каждый выселок был с человеком. С лицом.

— Это лучше любой статистики.

Он поклонился чуть головой, забрал тетрадь, продолжил.

Я закрыл глаза. Поезд шёл мерно, под перестук рельсовых стыков. За окном что-то мелькало, тёплое, светлое, апрельское. Я задремал.

В Никольск-Уссурийский мы прибыли в десять утра двадцать четвёртого апреля.

Линевич встречал на вокзале сам. Это было не по чину: командующий Южно-Уссурийским и Маньчжурским отдельным корпусом в реальной должности встречал генерал-губернатора одного из соседних краёв на перроне маленького уссурийского городка — в общем, формально, не положено, можно прислать заместителя или адъютанта. Но Линевич встретил сам. С почётным караулом из двух взводов, с оркестром в шесть человек, с воинским приветствием. Я понял: это он показывает не мне, а городу. Что он со мной на одну сторону.

Я ему поклонился со всей уставной чёткостью, и он мне также. Без дружеских объятий на людях, мы оба этого не любили.

— Ваше высокопревосходительство.

— Николай Петрович.

— В резиденции горячий завтрак. После будем работать?

— После будем работать.

Резиденцией он называл обыкновенный двухэтажный губернаторский дом с шестью окнами по фасаду, в котором останавливались проезжие военные. Белёные стены, голубые наличники, чистый дворик, рябина у крыльца (рябина ещё голая, без листьев, но почки у неё уже набухли). Внутри пахло свежим кофе, ветчиной и тёплым хлебом.

За завтраком мы говорили только о бытовом. Как доехали, как Хабаровск, как Соломин, как Селиванов. Линевич рассказывал про свою жену, она в Никольск-Уссурийский переехала с ним зимой и теперь обживалась в местном свете. Он постарел за этот год. Виски стали почти белые. Под глазами два резких треугольника чёрной кожи, как у людей, мало спящих. Но улыбался. Когда улыбался, становился прежним: добрый, грубоватый, твёрдый как лошадь.

После завтрака мы перешли в его кабинет.

На столе у Линевича лежала большая карта. Маньчжурия от Цицикара до Дальнего, вся КВЖД, со всеми ветками, со всеми станциями, со всеми гарнизонами. Каждый гарнизон отмечен синим кружком, рядом цифра численности. Я посмотрел: общая сумма по моей собственной памяти и по сводкам Селиванова должна быть около ста двадцати тысяч в южной Маньчжурии. Здесь у Линевича стояло сто восемнадцать тысяч пятьсот.

— Точно у Вас, Николай Петрович.

— Стараюсь, Ваше высокопревосходительство.

— Расскажите, что у Вас по складам.

Линевич взял указку, провёл по карте.

— По хлебу у меня семимесячный запас на полную численность во всех узловых пунктах. Это норма мирного времени. По моим расчётам, в случае перехода на боевую численность, мы съедаем этот запас за три-четыре месяца. К тому сроку должны подходить подвозы из Сибири.

— Сибирские подвозы, Николай Петрович, я думаю, в первые три месяца мы получим в половину расчёта.

Он остановился. Посмотрел на меня внимательно.

— Половину?

— Половину. Транссиб — десять с половиной поездов в сутки. В первые две недели после объявления войны четверть будем тратить на войска, на материальное мало останется. Считайте, три месяца на половине.

— Это значит, мне надо удвоить запас. На местах.

— Не удвоить. Увеличить по мере возможностей. Я Вам открою, помимо положенного, дополнительный кредит из приамурского бюджета. Объясните перед Куропаткиным пограничной угрозой. Куропаткин пропустит, с ним я договорюсь.

— Сколько?

— Двести тысяч. До конца лета.

Линевич помолчал. Потом кивнул.

— Принимаю, Николай Иванович. Сделаем.

Мы ещё час сидели над картой. Прошлись по гарнизонам: Харбин, Цицикар, Мукден, Ляоян, Дальний. Уточнили, какие части в случае мобилизации куда подходят первыми. Я ему рассказал о трёх поправках, которые внёс в Третий план у Селиванова: резерв на Ялу, курьерский путь через Якутск, ночные действия в обучении. Линевич записал.

К полудню закончили.

Линевич отложил указку.

— Николай Иванович.

— Слушаю, Николай Петрович.

— Я хочу Вам сказать одно.

— Скажите.

Он посмотрел в окно. За окном был апрельский Уссурийск, голые тополя у плаца, чистое небо, далёкая сопка с проталинами. Долго молчал.

— Я за двадцать пять лет службы ни перед одним начальником так не думал. Я Вас слушаюсь потому что верю. Не потому что устав. Я стар, Николай Иванович. Может быть, это моя последняя кампания. Если будет. Я её с Вами пройду до конца.

Я молча встал. Подошёл. Положил ему руку на плечо.

— Николай Петрович. Спасибо.

— Нет. Это Вам спасибо.

Мы постояли молча.

Потом я отошёл к окну, дал ему минуту. Потом мы разлили рюмки коньяка из его дорожной фляги, выпили за здоровье. И больше об этом не возвращались.

К вечеру я уехал во Владивосток. Линевич провожал на станции. На прощание сказал:

— Если что, телеграфируйте. Я в Харбине буду через четверо суток. С полком гвардейским и со всем, что у меня есть в дороге.

— Спасибо, Николай Петрович.

Поезд тронулся. Я стоял в коридоре у окна, смотрел, как уходит маленький плац, как уходит флагшток с тяжёлым мокрым флагом, как уходит серая, прямая, уже немного сутулая фигура Линевича в шинели на перроне. Он отдавал честь поезду, до тех пор пока поезд не скрылся за поворотом.

Я отошёл в купе.

Подумал: двое. У меня уже двое.

Во Владивосток мы пришли на следующий день, к четырём часам пополудни.

Город открылся за поворотом, как всегда, внезапно, и на этот раз, в отличие от моих прежних приездов, без всякой моей сентиментальности. Я уже знал этот город наизусть. Бухта Золотой Рог, Светланская улица идёт вдоль, на сопках белые двух- и трёхэтажные особняки, на воде много пара, много угольной копоти, много мачт. У причалов пароходы в обыкновенной коммерческой рутине, плюс к ним серые силуэты броненосцев Тихоокеанской эскадры на Амурском заливе и в Уссурийском заливе. «Ослябя», «Россия», «Громобой», «Рюрик», крейсера Владивостокского отряда, под командованием Иессена. Тяжёлая, серьёзная сила, но не та, что нужна. То, что нужно, стоит в Артуре, и над тем, что в Артуре, сейчас Алексеев в наместниках.

Чичагов встречал на пристани.

Он за этот год мало изменился. Невысокий, плотный, с короткой седеющей бородой, в адмиральском чёрном с тёплой подкладкой пальто (хотя весна у моря тёплая) и в фуражке без погон, по морской манере. Глаза те же: прямые, светло-серые, внимательные.

— Николай Иванович!

— Николай Михайлович, дорогой.

Мы обнялись. На людях. Это в наших отношениях впервые. И мне приятно было, что обнялись.

— Поедем сразу домой. У меня жена обед готовит, ругается,