Красный генерал Империи 2 - Павел Смолин

Иванович, могут высадить весь свой первый эшелон. Это три армии. Одна на Корею, две на Ляодун. Если они без сопротивления высаживают, они к концу второго месяца уже под Порт-Артуром.

— Значит, нам нужно держать там, что есть на месте.

— Так точно. И именно это Третий план предусматривает. Главные силы собираются за Ляояном. Вперёд выдвигается арьергард, удерживающий перевалы. Порт-Артур сидит сам, держит флот, мешает японцам разворачиваться. К концу третьего месяца у нас перевес, и мы переходим в наступление.

— Если Порт-Артур выдержит.

— Если Порт-Артур выдержит. У нас по этой линии есть свои расчёты. Кондратенко там сейчас по моему ходатайству начальником сухопутной обороны, с прошлой осени. Вы об этом знаете.

— Знаю. И благодарен Вам и за это.

Селиванов кивнул. Он за прошедший год взял мою установку на то, что Кондратенко наш человек в Артуре, и провёл его туда собственным ходатайством через Куропаткина, не светя меня. Это я ценил отдельно.

— Андрей Николаевич. Скажите мне две вещи.

— Слушаю.

— Первая. Если японцы внезапной атакой выводят из строя сразу часть Тихоокеанской эскадры в первые же сутки, это меняет план?

Селиванов посмотрел на меня внимательно. Он привык к моим вопросам, которые он называл «гипотетическими, но почему-то всегда сбывающимися». Он научился на них отвечать всерьёз.

— Меняет, Николай Иванович. Если флот выбит, японцы могут переправлять войска беспрепятственно. То есть высадка идёт быстрее, и в любых местах. У нас Корея становится открыта, Ляодун открыт, Сахалин открыт.

— Сахалин оставим. Если на нас потащут на Сахалин, это будет уже в самом конце войны, дело не первого года. А Корея и Ляодун — что мы можем сделать?

— На Ляодуне крепко стоять в Артуре. На Корее сейчас формально мы не можем войска держать. Но у нас за рекой Ялу, в Маньчжурии, можно собрать резерв тысячи в три-четыре человек, с пушками, и держать переправы. Если японцы пойдут через Корею, встретятся с этим резервом.

— Это есть в плане?

— Не в основном. В дополнении. По вашему намёку с прошлой осени.

— Сделайте основным, Андрей Николаевич. Сделайте в основном плане. Резерв на Ялу, четыре батальона при шести пушках, должен там стоять с осени тысяча девятьсот третьего, без перерыва.

— Слушаюсь. Вписываю.

— Вторая вещь. Телеграф.

Селиванов поднял брови.

— Я думаю, Андрей Николаевич, и Вы со мной согласитесь, что в первые дни войны японцы постараются перерезать или повредить наш телеграфный кабель. Между Порт-Артуром и Хабаровском, между Порт-Артуром и Петербургом. У нас сейчас всё идёт по одной линии, через КВЖД, через Маньчжурию.

— Так точно.

— Я хочу резервный курьерский путь. Через Якутск на Владивосток, через Якутск на Иркутск. Конно-нарочным. Не быстро, но есть. Чтобы не зависели от единственной нити.

— Это большое предприятие, Николай Иванович. Станции, лошади, люди.

— Знаю. Вы посмотрите с Зарубиным. У него казачьи сотни на Амуре, ему будет проще организовать. Я ему отдельным поручением. К весне путь должен быть. До конца лета обкатан.

Селиванов записал в блокнот. Кивнул.

— Сделаем.

— И третья просьба. Не вторая, а третья, я раздумал. Андрей Николаевич, обучите офицеров ночным действиям. Особо. Японцы будут бить ночью, и часто. У нас этого почти нигде в уставах нет. Командиров учите ночным маршам, ночным переходам, ночным сторожевым нарядам. Чтобы как днём. Я понимаю, это лишняя работа. Но это спасёт людей.

Он опять записал. Чуть улыбнулся:

— Николай Иванович. У Вас иногда бывают такие подсказки, что я думаю, Вы где-то книжку вперёд прочли.

— Бывает, Андрей Николаевич. Бывает.

Он не настаивал.

Мы ещё около часа сидели над картой. Прошлись по точкам: Харбин, Мукден, Ляоян, Дальний, Артур, Цицикар. Сверились с цифрами по складам: мука, овёс, патроны, снаряды. Уточнили, какие именно полки куда подходят в первые две недели после объявления войны. Разнесли по дням: день первый, день третий, день седьмой, день четырнадцатый. Селиванов всё это знал наизусть и без бумаги, но мы всё равно сверяли.

К двенадцати закончили. Селиванов собрал бумаги, перевязал верёвку.

— Николай Иванович. Я пойду к себе, дописываю по Вашим поправкам. К пятнице будет окончательный текст. Принесу.

— Хорошо. И, Андрей Николаевич.

— Слушаю.

— Спасибо, что Вы со мной.

Он остановился. Посмотрел на меня тяжёлым, добрым, прямым взглядом. Кивнул. Сказал без всякого пафоса:

— И Вам спасибо, что Вы есть.

И вышел.

Я долго сидел в кабинете один. Смотрел на карту. На красные и синие стрелки. Подумал: ну вот, голубчик. Один человек у меня есть.

Не «один» в смысле «один-единственный». Один в смысле — первый из тех, кто будет.

После обеда я зашёл в малый кабинет.

Там было тихо. У окна, за маленьким овальным столом, при двух свечах в жестяных подсвечниках (день был серый, темнело уже к четырём), сидели двое.

Спиной к двери Северцов. Свой, в полевом тёмно-зелёном кителе с погонами поручика, с пером в правой руке, с раскрытой тетрадью перед собой. Тетрадь большая, переплёт чёрный, под ней стопка отдельных листов. Он писал быстро, мелко, не отрываясь.

Напротив него Воронин. Я его не сразу узнал: зимой в комнате Воронин надевал старый облезлый полушубок поверх рубахи и сидел в нём, как в тёплой избе. Седые волосы у него отросли за прошлый год, и теперь свисали почти до плеч, по-стариковски. Лицо обветренное, в морщинах, с серыми внимательными глазами. Он что-то рассказывал спокойно, негромко, поясняя пальцем по разложенной перед ним карте. На карте, я узнал её, был Уссурийский край с волостями, нарисованной от руки, Ворониным же.

— … и вот тут, на Анучинском увале, — говорил Воронин, — у нас три села. Анучино, Чернышовка, Виноградовка. Анучино основано в шестьдесят пятом, старосельское. Чернышовка позже, в восьмидесятых. Виноградовка самое молодое, девяносто восьмого года. Вы это в голове себе так и держите: чем моложе село, тем хуже у него урожай и тем тяжелее зимой. Старшие сёла встали на ноги, у них всё в порядке. А молодые — у них и пашни не разработаны как следует, и дома сырые, и в случае неурожая голодают.

— А что государство им? — спросил Северцов. Не как адъютант, как ученик.

— Государство им, Сергей Андреевич, по уставу даёт хлебную ссуду. По уставу. По уставу выдаёт. Но устав один, а хлеб другой. У них в Виноградовке прошлой осенью неурожай был, восемь рублей с десятины вместо двадцати. Они подали прошение через уездного начальника.