Оттепель - Роман Смирнов

— Вы видели это сами, Валентина Ефимовна?

— Нет. Но все знают.

— Кто знает?

— Соседи. Карпухина из третьего подъезда. Дед Митрич с первого этажа. Зотова, старшая дочь, она в деревне, она рассказывала, что видела Кравцова с немецким офицером возле их дома за день до ареста.

— Видела Кравцова с немецким офицером. Возле дома. Это всё?

— Этого мало?

Демьянов помолчал. Он знал, что этого мало. Он не был следователем и не был юристом, он был офицер, майор, комендант сектора, и его работа состояла в том, чтобы чинить колодцы и разминировать улицы, а не в том, чтобы судить людей по словам соседей. Но он также знал, что в освобождённом городе комендант является единственной властью, и если он не разберётся, то не разберётся никто, потому что прокуратура в Смоленске ещё не работала, и военный трибунал был один на весь город, и у трибунала было восемнадцать дел в неделю, и дела эти были о мародёрстве, о дезертирстве и о самострелах, и не о переводчиках.

— Валентина Ефимовна. Я запишу ваши слова. Вы их подпишете. Я поговорю с Кравцовым. И передам материал в прокуратуру, когда она начнёт работать.

— А пока?

— Пока Кравцов остаётся дома.

Щукина посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего Демьянов не ожидал, не возмущение и не обида, а облегчение. Как будто она пришла сюда не для того, чтобы наказать Кравцова, а для того, чтобы передать эту ношу кому-то другому, и теперь, когда Демьянов взял её, ей стало легче. Она подписала запись, встала и ушла, и у двери обернулась и сказала:

— Зотовы были хорошие люди. Трое детей. Младшему было четыре года.

И вышла.

Демьянов сидел за столом и смотрел на запись, которую сделал, и думал о Кравцове Петре Андреевиче, которого знал, потому что обходил все дома в секторе. Кравцов жил на третьем этаже дома номер семь по Октябрьской, один, жена умерла в ноябре от воспаления лёгких, и после жены осталась комната с книжным шкафом, в котором стояли словари, немецко-русские и русско-немецкие, и грамматики, и учебники, и пожелтевшие тетради с упражнениями, которые Кравцов проверял тридцать лет подряд и хранил, потому что в каждой тетради была фамилия ученика, и ученики были для него тем, чем для Фёдорова была библиотека, тем, ради чего он оставался.

Демьянов пошёл к Кравцову в тот же день, после обеда. Поднялся на третий этаж, постучал. Кравцов открыл не сразу, потому что ходил медленно, ноги болели, и когда открыл, Демьянов увидел человека пятидесяти восьми лет, худого, в очках с треснувшим правым стеклом, в свитере поверх рубашки, в шерстяных носках без обуви, и руки у Кравцова тряслись, но не так, как у Сёмина в Вологде, которого Демьянов не знал и никогда не узнает, а по-другому, от старости и от холода и от того, что когда к тебе приходит комендант, руки начинают трястись сами, независимо от того, виноват ты или нет.

— Пётр Андреевич. Можно войти?

— Входите, товарищ комендант.

Комната была маленькая, холодная, с буржуйкой, в которой тлели три полена, и тепла от них было немного, но дым шёл в трубу, выведенную в форточку, и не в комнату, и это означало, что Кравцов умел обращаться с буржуйкой, что было навыком, которому в Смоленске за полгода научились все.

Демьянов сел на стул. Кравцов сел напротив, на кровать, потому что второго стула не было.

— Пётр Андреевич. На вас поступило заявление. Что вы работали в немецкой управе переводчиком. Это так?

— Так, — сказал Кравцов. И больше ничего не добавил, и в этом «так» не было ни вызова, ни оправдания, а было то, что бывает у людей, которые знают, что их будут спрашивать, и готовились к этому, и боялись, и устали бояться.

— Расскажите.

Кравцов рассказывал двадцать минут. Демьянов слушал, не перебивая, потому что за полгода войны научился тому, что человек, которого не перебивают, говорит больше, чем тот, которого перебивают, и что в этом «больше» иногда содержится правда.

Кравцов рассказал, что работал в управе с августа по декабрь. Что переводил приказы, объявления, распоряжения для населения. Что переводил на допросах, когда вызывали, и допросы были обычно по поводу учёта жилья, трудовой повинности и выдачи продовольственных карточек. Что немецкий чиновник, зондерфюрер Хербст, который руководил управой, относился к нему ровно, не бил, не унижал, платил продовольственными карточками, одна карточка в неделю, и на эту карточку Кравцов кормил себя и жену, которая была больна и которая умерла несмотря на карточку, потому что от воспаления лёгких карточка не помогает.

— А Зотовы?

Кравцов снял очки. Протёр треснувшее стекло полой свитера. Надел.

— Зотовых я знал. Михаил Андреевич Зотов работал на железной дороге. Жена, Нина Васильевна, домохозяйка. Трое детей. Старшая дочь, Катя, шестнадцать лет, была в деревне у родственников, когда их арестовали. Остальных увезли ночью. Это было в октябре, числа не помню. Я узнал утром, когда Карпухина рассказала.

— Вы знали, что они связаны с партизанами?

— Нет.

— Вы переводили допросы, связанные с Зотовыми?

— Нет. Меня не вызывали.

— Вас видели с немецким офицером возле их дома. За день до ареста.

Кравцов помолчал. Руки тряслись сильнее.

— Я ходил с Хербстом по улице. Он осматривал дома для размещения солдат. Мы прошли мимо дома Зотовых, и мимо других домов тоже. Я не останавливался, не показывал, не говорил ничего. Мы просто шли.

— Просто шли.

— Просто шли.

Демьянов смотрел на Кравцова и думал о том, что правда и ложь в этом рассказе перемешаны так, как они перемешаны в каждом рассказе каждого человека, пережившего оккупацию, потому что чистой правды в оккупации не бывает, и чистой лжи тоже не бывает, а бывает мутная жижа посередине, в которой тонут и виноватые, и невиноватые, и те, кто не виноват, но чувствует себя виноватым, потому что выжил. Кравцов мог говорить правду. Кравцов мог лгать. Кравцов мог говорить правду о допросах и лгать о Зотовых. Или наоборот. Или и то и другое одновременно, как бывает у людей, которые лгут себе так долго, что начинают верить в свою ложь и путают её с правдой.

Демьянов не был следователем. Он был офицер, который полгода стрелял и окапывался и ходил в атаку и терял людей, и который теперь сидел в бывшем почтовом здании и слушал старого учителя, и должен был решить его судьбу, не имея для этого ни