Оттепель - Роман Смирнов

ел медленно, не потому что не хотел быстрее, а потому что желудок за семь месяцев отвык от нормальной еды и сжался, и врач в Батуми предупредил: «Не набрасывайтесь, будет плохо.» Он ел ложкой, маленькими порциями, и каждая ложка перловой каши была тёплая, и масло растекалось по зёрнам, и это было, пожалуй, самое важное ощущение, которое Сёмин запомнил из этого дня, не вокзал, не платформу, не отсутствие проволоки, а именно это: тёплая каша с маслом в алюминиевой миске.

Рядом с ним сидел Лисицын. Бывший сержант, двадцати семи лет, крепкий, с широким спокойным лицом и с руками, которые не дрожали. Лисицын ел быстро, уверенно, не задумываясь. Рассказывал негромко, соседям по столу, но достаточно, чтобы Сёмин слышал:

— Тушёнку давали, ребята. Один раз. В октябре. Банка на троих. Американская, с ключом. Повернёшь ключ, и крышка отходит. Вкусная, сволочь. Я потом ключ сохранил, на память.

И он достал из кармана немецкой куртки маленький металлический ключ от консервной банки, повертел его в пальцах, положил на стол. Все посмотрели. Ключ лежал на столе, маленький, блестящий, с зазубренным краем.

Сёмин смотрел на Лисицына и думал: он спокоен. Слишком спокоен для человека, который семь месяцев провёл в лагере. У всех, у каждого, кого Сёмин видел в вагоне и здесь, в казарме, было в глазах что-то общее, тень, которая не уходила даже когда они улыбались, даже когда ели, даже когда шутили. Тень семи месяцев. У Лисицына этой тени не было. У него были ровные глаза, ровный голос, ровные руки. Как будто он провёл эти семь месяцев не в лагере, а в командировке.

Сёмин тогда не подумал об этом дальше, потому что в тот момент у него были другие мысли, о каше, о простыне, о том, что будет завтра. Но он запомнил: Лисицын, ключ, ровные глаза. Через три недели эта память пригодится.

Вечером Сёмин лежал на койке, под серым одеялом, на белой простыне, и смотрел в потолок, белёный, с трещиной по штукатурке, с лампочкой без абажура, которая горела тускло и покачивалась от сквозняка. Костюк лежал через две койки, лицом к стене, и не шевелился, и Сёмин не знал, спит он или нет, потому что Костюк с Батуми почти не разговаривал и вообще производил впечатление человека, который находится не здесь, а в каком-то другом месте, откуда не может вернуться, и это другое место было, по всей видимости, внутри танка, который горел и из которого Костюк вылез, а двое других не вылезли. Лисицын храпел ровно, спокойно, с тем механическим постоянством, с каким храпят люди, у которых совесть чиста или которые привыкли считать, что она чиста.

Сёмин не мог заснуть. Он лежал и думал о завтрашнем дне, и то, что он думал, можно было описать одним словом: комиссия. Комиссия означала людей за столом, и вопросы, и ответы, и от этих ответов зависело всё, куда он пойдёт отсюда, в часть или дальше, на восток, в другой лагерь, из которого, может быть, не выходят. Сёмин не знал, как устроена фильтрация, не знал, что существует директива 0047, не знал, что человек, подписавший эту директиву, подписал её именно ради таких, как он. Сёмин знал одно: он попал в плен не по своей воле, он не сотрудничал, он чистил картошку на лагерной кухне, потому что за это давали лишнюю пайку супа, и суп этот, жидкий, мутный, с запахом гнилой капусты, он пил стоя, у бака, обжигаясь, и это было единственное, что он мог сделать для того, чтобы не умереть. И он не умер. И он вернулся. И теперь лежал на белой простыне и ждал утра, в котором ему зададут вопрос, от которого зависело всё.

За окном было темно и тихо. Вологда спала. Мороз держался. Где-то далеко, за стенами казармы, за забором без проволоки, за городом, за лесами, за линией фронта, шла война, и война эта продолжалась, и в этой войне Сёмин пока что не был ни на чьей стороне, ни боец, ни предатель, ни свободный, ни заключённый, а просто человек, который лежал на белой простыне и ждал, когда его спросят.

Он уснул около трёх часов ночи, и во сне ему снился не лагерь и не дом, а поезд, бесконечный поезд, который ехал и ехал, и рельсы звенели, и вагон покачивался, и за окном мелькали столбы, и каждый столб был похож на предыдущий, и ни один не был последним.

Утром его разбудили в семь. Подъём, зарядка во дворе, добровольная, но Сёмин вышел, потому что тело, семь месяцев не двигавшееся нормально, просило движения, и он сделал десять приседаний и пять отжиманий и задохнулся, потому что лёгкие были слабые, а мышцы почти исчезнувшие, и он стоял, согнувшись, руки на коленях, и дышал, и пар изо рта шёл облаком, и мороз щипал щёки, и это было хорошо. Это был русский мороз, не немецкий, и разница между ними, необъяснимая никакой физикой, состояла в том, что в русском морозе Сёмин был дома.

Завтрак был плотный: хлеб с маслом, горячая пшённая каша, чай с сахаром. Сёмин ел и думал о том, что на фронте, в июне, перед тем как попасть в плен, кормили примерно так же, может быть, чуть хуже, и значит, здесь, в фильтрационных казармах, кормили по нормам армии, а не по нормам лагеря, и это тоже была та директива, которую он не читал и не знал, но которую ел ложкой каждое утро.

После завтрака был медосмотр. Кабинет на первом этаже: стол, кушетка, ширма. Врач, Зинаида Павловна Крюкова, сорока двух лет, военврач 3-го ранга, с круглым усталым лицом и с руками, которые были тёплыми, и Сёмин это заметил, когда она взяла его за запястье, чтобы посчитать пульс, потому что за семь месяцев он привык к тому, что все руки холодные, и руки охранников, и руки врачей в лагере, и его собственные руки, и когда эта женщина взяла его за запястье пальцами, от которых шло тепло, он почувствовал это тепло так отчётливо, как чувствуют воду после долгой жажды.

— Раздевайтесь.

Сёмин снял немецкую шинель, снял гимнастёрку, тоже немецкую, серую, без знаков различия, снял нательную рубаху. Стоял перед ней худой, с рёбрами, которые считались без усилия, с впалым животом, с красными пятнами на коже от чесотки, которая была в лагере у всех и которая после бани в Батуми почти прошла, но следы остались.

Зинаида Павловна не комментировала. Не