Вурдалак на полставки - Анна Рия

— Нет, вот что-что проверять не буду.

Ускорив шаг, практически стоя у подъезда у меня появилось чувство, что за мной следят. Спина заныла от напряжения. Я замерла, сжав ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь.

— Нет, Лиза, — сурово сказала я себе. — Хватит. Сегодня достаточно с тебя фриков. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — это добраться до квартиры, запереть дверь и заварить себе ромашковый чай. Много ромашкового чая.

Я сделала глубокий вдох и решительно рванула к подъезду. В этот момент из-за мусорного контейнера с громким шуршанием выкатилась пустая стеклянная бутылка, покатилась по асфальту и зазвенела прямо у моих ног.

Я издала звук, средний между визгом и икотой, и подпрыгнула на месте, роняя ключи.

Из-за контейнера на свет выползло... Оно. Маленькое, пушистое и полосатое.

— Мяу? — сказал кот, смотря на меня круглыми, наглыми глазами. Он лениво облизнулся, потом ткнулся мордой в пустую банку от тунца, опрокидывая её с тихим лязгом.

Секунду я просто стояла, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть и убежать самостоятельно.

— Вот чёрт! — выдохнула я, наконец. — Вот же ж ты, пушистый комок шерсти! Я чуть инфаркт не заработала!

Кот, совершенно не смутившись, потянулся, демонстрируя полное отсутствие угрызений совести, и начал вылизывать лапу.

— Ну конечно, — я медленно подняла ключи, чувствуя, как адреналин сменяется дикой усталостью и легким идиотизмом ситуации. — Кот. Обычный дворовый кот. Не оборотень, не посланник тёмных сил, а просто голодное рыжее существо, которое копается в помойке.

Я посмотрела на него с укором.

— Тебе тоже, наверное, снится, что ты тигр и охотишься на антилоп? А просыпаешься с остатками селёдочной головы под когтями? Добро пожаловать в клуб, пушистик.

Он в ответ лишь презрительно чихнул и гордо удалился обратно за контейнер.

Поднимаясь в квартиру, я всё ещё смеялась — нервно и с облегчением. Но, вставляя ключ в замок, я невольно потрогала карман куртки.

Я вошла в дом, и меня встретила непривычная тишина. Бабуля уже спала, и в квартире пахло только лавандой с её подушки и сладким сном. Я на цыпочках прошла в свою комнату, сунула руку в карман куртки и нащупала холодный металл. Монета. Тяжёлая, с шероховатыми краями и каким-то нечитаемым рельефом. «Разберусь потом», — твёрдо пообещала я себе, закинув куртку на стул.

На следующее утро я встала пораньше, чувствуя странную бодрость, несмотря на вчерашние приключения. Пока бабушка ещё посапывала, я нажарила целую сковородку яичницы с золотистым лучком и накрыла на стол.

— Бабуль, подъем! Кушать! — прокричала я, расставляя тарелки.

Из комнаты послышалось довольное кряхтение, и вскоре на пороге появилась она, заспанная, в своем стёганом халатике.

— Ох, Лизанька, да ты сегодня прямо хозяйка-молодец! — она принюхалась, и её лицо расплылось в улыбке. — И яичницу с лучком! Прямо праздник какой-то. Наверное, хорошо вчера отдохнула у Маши? Рассказывай, как всё прошло? Долго гуляли?

Я сделала самое невинное лицо, на которое была способна, и принялась энергично разливать чай.

— Да всё как обычно, бабуль, — затараторила я, избегая её взгляда. — Посидели, поболтали о всякой ерунде. Маша нового кота пыталась дрессировать, чтобы он в унитазе справлял нужду. Безуспешно, конечно. В общем, ничего интересного. Я даже выспалась, потому и встала так рано, полная сил!

Бабушка медленно присела за стол, её мутные глаза будто изучали меня.

— Ничего интересного... — протянула она, подцепляя вилкой пушистый край яичницы. — А от тебя так пахнет... адреналинчиком. И ветром. Как будто ты не в душном баре сидела, а по крышам бегала. Или от кого-то убегала.

У меня в горле комом встал кусок хлеба. Чёрт, её нос — это отдельный детективный аппарат.

— Ветер? — засмеялась я слишком громко. — Бабуль, это ты, наверное, свой чай с ромом опять перепутала! Или у нас сквозняк из окна. Мы с Машей тихо-мирно сидели, пили чай. Никаких крыш. Обещаю.

Она покачала головой, но тронутая моим «праздничным» завтраком, решила не допрашивать.

— Ладно, ладно, верю я тебе, — вздохнула она, но в её голосе звучала лёгкая насмешка. — Ты у меня девочка скромная. Тихая. Сидишь себе, книжечки читаешь. Никогда никуда не ввязываешься. — Она подмигнула своим слепым глазом так, будто прекрасно всё видела. — Ну, раз силы есть, значит, после завтрака мой фикус пересадим? А то он у меня совсем затосковал.

— Конечно, бабуль, — с облегчением согласилась я, с энтузиазмом принявшись за еду. — Что угодно, только не книжечки!

Пока она увлеченно рассказывала о капризах фикуса, я незаметно потрогала карман своих домашних штанов. Там лежала та самая монета. Холодная, чужая и молчаливая. «Разберусь потом», — снова пообещала я себе, отодвигая странную находку подальше. Сейчас главное было — дожить до конца этого завтрака, не спалиться и не пробормотать под нос что-нибудь вроде «А знаешь, бабуль, а суккубы, оказывается, вполне симпатичные...».

* * *

Мы пересаживали бабушкин фикус, и я старалась делать всё максимально осторожно, будто имела дело не с растением, а с доказательствами по делу. Бабушка сидела на табуретке и руководила процессом, периодически тыча своим багетом в горшок.

— Не так, Лизанька, корни он не любит, когда их тискают. Он же живой, чувствует. Ко всем нужно с уважением, будь то фикус, будь то... — она запнулась и покачала головой, —...ну, кто угодно другой.

Её слова задели меня за живое. Воспоминания о вчерашнем вечере, о том, как на меня смотрели эти не-люди — с любопытством, голодом, насмешкой, — всплыли с новой силой.

— Бабуль, — осторожно начала я, стряхивая землю с пальцев. — А ты... а ты никогда не слышала историй про... ну, не совсем обычных людей? Не про русалок или леших, а про тех, кто... живёт среди нас, но они другие?

Бабушка замолчала. Её слепые глаза казались смотрящими куда-то далеко, вглубь времени.

— Историй-то, детка, много, — наконец сказала она тихо. — Жили-были, да не выжили. Мир-то стал жестокий к сказкам. Но кое-кто приспособился. Прячется.

Она помолчала, будто прислушиваясь к чему-то.

— Была тут, помнится, одна история. Про мальчика одного. Звали его Алёшкой. Жил он на окраине, с тёткой злой. И был он тихий, замкнутый такой, всё больше по лесу да по оврагам один шлялся. А потом пошли слухи. То овцу у соседей волк задрал, а на пороге след босой детский нашли. То в погребе у лавочника мясо пропало, а на земле — опять же — следы босых ног. И всё на полнолуние это приходилось.

Я замерла, перестав дышать. Ком земли застыл у меня в руке.

— А Алёшка-то, — продолжила бабушка, понизив голос до шёпота, — стал меняться. Силён стал