Вурдалак на полставки - Анна Рия

не по годам, глаза у него горели ночами, будто угольки. И на людей стал коситься, чуя что-то в них, чего другие не видят. Говорили, будто он... оборотень. Не зверь страшный из сказок, а так... мальчик-волк. Не справлялся с собой, бедолага. Не виноват он был, что кровь у него такая играла.

— И... что с ним стало? — выдохнула я.

— А кто его знает, — вздохнула бабушка, разминая пальцы. — То ли убежал в леса, не вынеся страха в глазах соседей. То ли его те, кто постарше и посильнее, нашли. Говорят, такие есть. Которые следят за своими. Чтобы порядок был. Чтобы «убирали за собой», как они там говорят. Чтобы люди не пугались зря. — Она снова повернула ко мне своё невидящее лицо. — А может, просто научился жить с этим. Смирился. Принял в себе и зверя, и человека. Самое трудное — это не убежать, а остаться и совладать с собой. Ведь самый страшный зверь всегда внутри нас сидит, а не в лесу бродит.

Она умолкла, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Её слова падали в мою душу тяжёлыми, отлитыми из свинца истинами. Не справлялся с собой. Кровь такая. Убирали за собой. Совладать с собой.

— Почему ты... почему ты именно эту сказку рассказала? — прошептала я.

Бабушка протянула руку, её тёплые, шершавые пальцы нашли мою щеку.

— Потому что сказки — они не для развлечения, доченька. Они — предупреждение. И утешение. Чтобы знала: какой бы ты ни была, ты не одна такая на свете. И твоя история — она не первая и не последняя.

Она потрепала меня по щеке и снова уткнулась лицом в свой халат, будто ничего особенного не произошло.

— Ну, чего застыла? Фикус ждёт! Корешки расправь, земельки подсыпь, живём дальше.

Я машинально вернулась к пересадке, но мысли мои были далеко. Мальчик-волк. Алёшка. Убирали за собой. Слова того типа в внедорожнике. И самое главное — совладать с собой.

Я молча, старательно расправляла корешки фикуса, переваривая историю про мальчика-волка. Тишину нарушало только потрескивание старого радио и ровное дыхание бабушки.

— Так все-таки, что ты думаешь случилось с ним? — наконец не выдержала я. — Никто ему не помог? Никто не объяснил, что да как? Прям совсем никто?

Бабушка вздохнула, её пальцы замерли на стебле растения.

— Кто его знает, детка. Может, и сгинул. А может, и нашёлся у него... проводник.

— Проводник? — я подняла на неё глаза, хотя она всё равно не видела моего взгляда.

— Ну да, — она кивнула, и в её голосе появились нотки чего-то древнего, былинного. — У каждой твари, у каждого такого, как Алёшка, должен быть свой охотник. Или свой пёс.

Моё сердце ёкнуло. Пёс. То самое слово из её бреда.

— Что... что значит «пёс»? И при чём тут охотник? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А это уж смотря кто, — таинственно протянула бабушка, и её слепые глаза, казалось, смотрели прямо сквозь меня, в какую-то другую реальность. — Пёс — он проводник. Сила старая, дикая. Он может прийти к тебе во сне, может явиться наяву. Кто его позовёт — тому он и служит. А служит он Охотнику.

Она сделала паузу, давая мне прочувствовать тяжесть этих слов.

— Охотник — он не тот, кто с ружьём за зайцами бегает. Он... страж. Надзиратель. Он следит, чтобы равновесие сохранялось. Чтобы те, в ком просыпается дикая кровь, не натворили лишнего среди людей. Чтобы не выдали тайну. Одних он усмиряет. Других... направляет. Говорят, самые сильные из Охотников сами когда-то были по ту сторону баррикады. Потому и понимают всё без слов.

В голове у меня всё сложилось в единую, жуткую картину. Внедорожник со шрамом. Он... Охотник?

— И... как они находят? Таких, как тот мальчик? Или... — я не закончила, сглотнув ком в горле.

— Чуют, — просто сказала бабушка. — Пёс чует. А Охотник идёт по следу. Говорят, они кровью чуют друг друга. Как акулы в океане. Охотник чует дикую душу, а дикая душа чует Охотника за версту. Страх перед ним в крови сидит.

— А ещё... говорят, у каждого Охотника есть свой знак. Печать такая. Чтобы свои понимали, с кем имеют дело.

Я невольно сунула руку в карман, сжимая в кулаке ту самую странную монету. Её шероховатые края впились в ладонь.

— И... что, этот Охотник, он всегда... плохой? Он убивает? — прошептала я.

Бабушка хмыкнула.

— Плохой, хороший... Это для сказок, детка. Он — необходимость. Как гроза. Кого-то она напугает, кого-то прибьёт к земле, а для кого-то — живительная влага. Всё зависит от того, с какой стороны молнии оказаться. Если твои намерения чисты и ты хочешь совладать со своей природой, а не сеять хаос... он может стать и учителем. А если нет... — она провела пальцем по горлышку, и жест этот был ужасающе будничным. — Тогда он будет палачом. Всё просто.

Она отряхнула руки от земли, будто только что рассказала не о древнем кровавом заговоре, а о рецепте соления огурцов.

— Ну, вроде и всё с фикусом. Справилась ты, молодец. Пойду, прилягу, голова что-то раскалывается от всех этих сказок.

Она поднялась и, шаркая тапками, побрела к своей комнате, оставив меня наедине с фикусом, монетой в кармане и новой, разверзшейся бездной вопросов.

Я всё убрала, поставила фикус на окно и, словно в тумане, побрела в ванную. Голова гудела от бабушкиных «сказок», которые были куда реальнее любого отчёта в морге. Охотники. Псы. Проводники. Кровавое равновесие.

Вода хлестнула мне в лицо, смывая землю и пот, но не смывая тяжёлые мысли. Я стояла, упираясь ладонями в кафель, и пыталась привести в порядок хаос в голове. И тут меня осенило.

Словно молния, ударила одна-единственная мысль, от которой перехватило дыхание.

Бабуля назвала меня охотницей.

Не добычей. Не жертвой. Не «дикой тварью». Именно охотницей.

Почему?

Если во мне просыпается что-то дикое, чужое, и за мной уже идут по пятам эти... Охотники... чтобы «усмирить» или «убрать», то почему она, знающая все эти страшные сказки, употребила именно это слово? Слово, которое принадлежит им? Тем, кто охотится?

Вода продолжала течь по спине, но меня бросило в жар. Я выключила душ и накинула полотенце, не вытираясь, выбежала в комнату.

— Ошиблась? — прошептала я самой себе, глядя в запотевшее зеркало. — Причудилось? Или... Или она знает что-то, чего не знаю я?

Я прижала ладони к вискам, пытаясь вспомнить тот вечер во всех деталях. Её голос. Интонацию. В нём не было страха или осуждения. Была... констатация. Как если бы она