Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Колесникова он по-прежнему не называл — «по тому делу», «тот», и всё. Я кивнул. Затаился — это было понятно: своё дело он сделал, анонимку напечатал, телеграмму получил, и теперь ему оставалось то же, что и мне, — ждать, чем кончится. Мы с ним, выходило, сидели по разные стороны одной доски и делали в эти дни одно и то же: ждали. Только он ждал, надеясь, что меня сломают, а я — зная, что не сломают. В этом и была вся разница, но разница немалая: надежда изматывает, а знание держит.

— Хорошо, Прохор. Смотри дальше. И вот что: как лёд встанет и навигация закроется — почта пойдёт санным путём, медленнее. Запомни эту перемену, она важная. По зиме всякое письмо будет идти дольше, и кто этого не учтёт — опоздает.

— Запомню, Павел Андреевич, — отозвался он серьёзно, и я знал, что запомнит: Прохор всё, что я ему говорил по его наблюдательной части, держал в голове крепче, чем иной писарь в книге.

— Пошло, — сказал подошедший Морозкин. Он вызвался проводить со мной — не по делу, а так, чтобы я не один стоял на пристани, глядя, как уплывает в мешке моя неделя. Он понимал такие вещи, Савва Парфёнович, лучше иного понимал.

— Пошло, — повторил я.

Свистнул пароход, отваливая. Колёса ударили по воде, муть поднялась из-под кормы, и судно пошло вверх, к Казани и дальше, унося в своём чреве, среди сотен чужих писем, три моих конверта, в которых лежала, если разобраться, моя ближайшая судьба. Я смотрел вслед, пока пароход не обогнул мыс.

— Теперь не наше. — Морозкин надел картуз.

— Теперь не наше, — согласился я. — Теперь ждать.

Мы постояли ещё немного. Волга в это утро лежала широкая и спокойная, отдавая небу его же белёсый июльский свет, и пароход на ней делался всё меньше, и дым его всё тоньше тянулся за кормой, и было в этом отплытии что-то такое, отчего у меня впервые за неделю отпустило в груди. Покуда бумага лежала у меня, я отвечал за каждое её слово и не мог не думать о ней поминутно. А теперь она плыла себе вверх по реке, чужими руками, по чужому расписанию, и думать о ней стало не только бесполезно, но и не нужно, — и в этой ненужности была, как ни странно, свобода. Сделанное сделано. Моё дело было — написать чисто и отправить вовремя; я написал чисто и отправил вовремя; остальное от меня не зависело, а к тому, что от меня не зависит, я за этот год научился относиться, как Хомутов к дождю: будет — переждём.

* * *

Ждать оказалось отдельной работой, и работой не из лёгких.

Я и прежде знал по той, давней жизни, что ожидание решения, на которое ты уже не можешь повлиять, изматывает хуже самого трудного дела, — но знать и прожить не одно и то же. В деле ты тратишь силы и видишь, как они переходят в сделанное. В ожидании силы тратятся так же, а перейти им некуда, и они оборачиваются внутрь и точат тебя самого. Спасение от этого было одно, испытанное: не давать пустоте места. Заполнять день обыкновенной работой так плотно, чтобы для ожидания не оставалось щели.

И обыкновенной работы, по счастью, было довольно — город не останавливался оттого, что у его головы лежало где-то в пути дознание. Шли июльские дела, мелкие и нескончаемые, из тех, что не попадают ни в какие летописи, а из которых и состоит на деле всякое управление: жалоба двух соседей на межу, прошение мещанки о пособии на похороны мужа, спор о месте на базаре, починка моста через овраг, который опять повело. Я разбирал их одно за другим, с тем особым вниманием, какое в эти дни нарочно прикладывал к мелочам, потому что мелочи держали меня в равновесии лучше крупного.

Раз съездил на завод. Вторая печь, гофмановская, двенадцатикамерная, достраивалась — внутренняя кладка шла к концу, и Хомутов водил меня по лесам, постукивая молоточком по кирпичу, и кирпич отзывался то звонко, то глухо, и Хомутов по звуку отбирал годное от негодного с той безошибочностью, какой я завидовал в людях, знающих своё дело руками. К августу обещали пробный обжиг. Я слушал Хомутова, смотрел на кладку, на работающих, на Куликова, распоряжавшегося у новой печи, — и ожидание отступало, потому что вот это, кирпич и печь, было настоящее, осязаемое, идущее своим верным ходом независимо ни от какого Раздольского.

— К Успенью задуем, Павел Андреевич, — хмыкнул Хомутов. — Если дождей много не будет.

— А будут?

— Будут — позже задуем. Печь подождёт. Печь — она терпеливая.

Я усмехнулся про себя этой мужицкой мудрости, в которой было больше философии, чем во многих книгах: печь — она терпеливая. Вот и мне бы так. Подождёт.

А в четверг, на исходе той первой недели ожидания, я зашёл к Серафиму.

Зашёл не за советом — советовать в моём деле он не мог и не взялся бы, в бумагах он не разбирался и не лез, — а за тем, что он сам однажды назвал точно: за ровным разговором. «Если будет нужно — заходите, — сказал он мне ещё весной. — Я Вам не помогу с бумагой, но с ровным разговором — могу. Не для совета. Для покоя». Я тогда запомнил эти слова и вот теперь пришёл их проверить.

Он принял меня в ризнице, где пахло ладаном, старым деревом и тем особым сухим теплом, какое держится в церковных пристройках круглый год. Сел напротив, сложил руки, и мы поговорили — не о деле. О том, что лето стоит ровное, без гроз; что грачи в этом году вывелись рано; что у Веберовой жены опять разболелась поясница к перемене погоды. О пустяках. И в этих пустяках, в неторопливом стариковском их перебирании, было ровно то, за чем я пришёл: не решение, не утешение даже, а тишина — та обжитая, намоленная тишина, в которой собственная тревога делается меньше просто оттого, что рядом сидит человек, проживший на свете втрое дольше тебя и переживший на своём веку столько бумаг, доносов и царствований, что одной бумагой больше, одной меньше — для него уже не событие, а погода.

— Вы, Павел Андреевич, ждёте чего-то. — Он проговорил это не спрашивая, а отмечая. — По лицу видно. И ждёте хорошо