Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Я проверил. Все пять сходились. И видно было по записи, как он шёл: первые две — наугад, в обход, спотыкаясь, а к третьей нащупал тот общий ход, который превращает пять разных задач в пять видов одной, и три последние решил уже не как загадки, а как знакомую работу. Это и был тот перелом, ради которого я давал ему длинную дорогу: не выучить приём с чужих слов, а дойти до него ногами и тогда уже взять навсегда.

— Сошлось. — Я закрыл тетрадь. — И главное — ты сам увидел, где они все одно и то же. Этому не научишь. Это либо приходит, либо нет. У тебя пришло.

Он сел напротив, и мы помолчали. За окном смеркалось тем долгим июльским смерканием, которое тянется и тянется, не решаясь стать ночью, и в этом неторопливом свете я смотрел на своего сына — не родного по крови, доставшегося мне вместе с чужим телом и чужой судьбой, а ставшего за полтора года таким своим, что о крови я и не вспоминал, — смотрел и думал, что вот он сейчас на той самой яблоневой черте, что и Анна, только на своей: ещё в доме, ещё за этим столом, а уже одной ногой там, в Петербурге, в институте, в той взрослой жизни, куда я его и толкаю, и куда мне же его и больно отпускать.

— Папа, — сказал он наконец, глядя не на меня, а в окно, на меркнущий сад. — А ведь это значит, что в институт можно. Раз дифуры пошли.

— Можно, — сказал я. — Можно, Коля.

— Страшновато, — признался он, и это «страшновато» он сказал так просто и так по-взрослому, без рисовки, что у меня что-то повернулось в груди. — Петербург. Один. Анна-то там не пропала. Но Анна — она другая.

— Все так едут, — сказал я. — И все боятся, кто поумнее. Дурак не боится, ему и в институте делать нечего. А ты поезжай и бойся на здоровье — это не мешает, это даже помогает, если знать меру. И помни: дом тут. Дом никуда не денется. Будешь приезжать на лето и на Рождество, как Анна. Уехать в институт — это не уйти из дома. Это вырасти из него настолько, чтобы было куда возвращаться.

— А кем я оттуда выйду? — спросил он вдруг. — Инженером путей. Это что — мосты строить? Дороги?

— И мосты, и дороги, и станции, и всё, что по этой части, — ответил я. — Это, Коля, дело будущего. Через двадцать лет вся Россия будет в рельсах, как сейчас в просёлках, и людей, которые умеют их класть и считать, будет нехватка. Ты выйдешь человеком нужным — не прислужником при чужом деле, а тем, без кого дело не делается. Это разное. Большинство всю жизнь служат при чужом. А есть ремёсла, без которых не обойтись, и кто им выучился, тот сам себе хозяин, куда бы его ни занесло.

Я говорил и сам слышал в своих словах ту, давнюю свою заботу — заботу человека, который полжизни просидел при чужом деле, при чужих стратегических видениях и сорокаслайдовых презентациях, и который теперь, во второй своей жизни, больше всего на свете не хотел, чтобы мальчик напротив повторил эту дорогу. Пусть строит. Пусть кладёт рельсы, считает насыпи, спорит с подрядчиками — что угодно, лишь бы своё, лишь бы нужное, лишь бы не та тихая служилая тоска, которую я знал на вкус и которой не пожелал бы и врагу.

— А ты откуда про рельсы знаешь, что их через двадцать лет везде проложат? — спросил он, и в вопросе не было подвоха, было детское ещё доверие к отцовскому всезнанию.

— Знаю, — сказал я и улыбнулся в темноте. — Считаю. Тут считать нетрудно: где торговля, там и дорога, а торговля растёт. Это не пророчество, это арифметика. Та же, что у тебя в дифурах, только покрупнее.

Он принял и это — про арифметику он принимал охотнее, чем про пророчество, и слава богу. О том, откуда я знаю про рельсы по-настоящему, ему знать было не нужно, и я в который раз обошёл то место в разговоре, где другой попаданец, верно, не утерпел бы похвастать, — обошёл легко, привычно, как обходят знакомую яму на тёмной дороге.

Он подумал над всем этим, кивнул — медленно, принимая, — и унёс тетрадь к себе, а я остался один в темнеющем кабинете и долго ещё сидел, не зажигая лампы, в том особом покое, какой бывает, когда дело, на которое ты не можешь повлиять, отступает перед делом, ради которого, в сущности, и стоит жить.

Где-то в Петербурге лежал в чьём-то столе мой пакет, и чужая рука должна была его прочесть, и от этого чтения зависела моя ближайшая судьба, — а я сидел в темноте и думал не о пакете, а о том, что оба моих ребёнка стоят теперь на одной черте, готовые шагнуть в большую жизнь, и что вырастить их до этой черты, должно быть, и было главным, что я сделал за полтора года, главнее дамбы, фонарей и завода, потому что дамба простоит сто лет, а человек — дольше, человек идёт дальше всех дамб, и в этом единственное утешение и единственный смысл всякой работы, какую мы делаем, зная, что нас самих не станет, а сделанное — останется.

Глава 4

Две жизни

Середина июля выдалась такая, какой и положено быть середине июля: жаркая, ровная, длинная. Город обмяк, разморился, ушёл в тень. Дела сделались мелкие, медленные, летние — те, что не горят и могут полежать до осени. И я, поймав эту медленность, позволил себе на несколько дней то, чего обыкновенно себе не позволял: жить не делом, а домом.

Это была странная для меня роскошь. В прежней жизни, в Нижнеярске, дома у меня, по сути, и не было — была квартира, где я спал между двумя совещаниями, и кот, которого увезла Марина, и тишина, в которой никто меня не ждал. Я приходил туда ночью и уходил оттуда затемно, и за пятнадцать лет так и не научился отличать выходной от будня, потому что и в выходной голова была занята тем же, чем в будни, — трубами, подрядами, чужими стратегическими видениями. Я