Городской голова. Том 4 - Роман Тард

Фонарь за окном горел ровно. В саду стрекотали кузнечики. Где-то наверху Николай, не угомонившийся и в каникулы, скрипел пером над какой-то новой задачей, которую я ему не задавал, — взял сам, для интереса. Анна давно спала. Аграфена у себя считала во сне петли, должно быть. Дом дышал.

Я думал ещё о том, что эти тихие летние дни — не отдых от настоящей жизни, как мне мерещилось бы в Нижнеярске, где настоящей жизнью считалась работа, а всё прочее — простоем между нею. Нет. Эти дни и были настоящей жизнью — может быть, самой настоящей, какая у меня вообще была. Дамбу и завод запомнит город; а вот эти полчаса у окна, и Аннино чтение под яблоней, и Аграфенины пять книг, и записка про отцветшую сирень — этого не запомнит никто, кроме меня, и именно поэтому оно и было моим, единственно и неотъемлемо моим, тем, ради чего, если разобраться, и стоит весь огород городить. Завод можно отнять. Должность можно отнять — отнимут, дай только Раздольскому повод. А эти полчаса у окна отнять нельзя, потому что они уже были, и значит, есть, и значит, будут — пока есть я, чтобы их помнить.

Я посидел ещё немного и пошёл спать — впервые за долгое время не потому, что устал, а потому, что было хорошо и хотелось эту хорошесть не растратить до дна, а оставить немного на завтра.

Глава 5

Другая сторона дела

К двадцатым числам июля ожидание сделалось тонким, как лёд на закраине.

Я держался ровно — снаружи. Ходил в управу, разбирал бумаги, обедал дома, сидел вечерами у окна. Но внутри уже шёл тот незаметный счёт дней, какой заводится сам собой, когда знаешь, что где-то далеко решается твоё, а ты не можешь ни поторопить, ни даже узнать, как оно там. Пакет ушёл десятого. Если по обычному ходу — к Раздольскому он попадёт около двадцатого, может, чуть раньше. И тогда же, следом, должно подойти и второе: неофициальное слово Петра Петровича Долгушина, ради которого старший Долгушин и хлопотал из своей Вятки.

Подойдёт ли — я не знал. Я отправил всё, что мог, и теперь от меня не зависело ничего. Дело перешло в чужие руки, в чужой город, за тысячу вёрст, к людям, которых я в глаза не видел и которым должен был довериться, не имея иного выбора. И вот это доверие к невидимому — самое, может быть, трудное, что есть в большой игре. Ты сделал свой ход и убрал руки от доски, а доска далеко, и ходят на ней без тебя, и тебе остаётся только верить, что те, на кого ты поставил, не подведут.

Сычёв тоже считал дни — я видел это по нему, хоть он и не говорил. Он сделался в эти дни ещё церемоннее обыкновенного, ещё дольше протирал пенсне, ещё обстоятельнее докладывал мелочи, и я понимал, что это его способ держаться: когда не можешь повлиять на большое, цепляешься за порядок в малом. У всякого свой якорь в такие дни. У Сычёва — порядок. У меня — окно по вечерам. У Прохора — его четыре должности, которые он нёс в эти дни с удвоенным усердием, словно от исправности его наблюдений за пристанью зависела судьба всего дела.

— Если по обычному ходу, — сказал как-то Сычёв, не поднимая глаз от бумаги, будто между прочим, — пакет нынче уж в Петербурге. Лежит у советника. Прочитан или нет — это как ему доложат.

— Прочитан или нет — от нас уже не зависит, Фёдор Игнатьич.

— Не зависит, — согласился он и протёр пенсне. — Я просто к тому, что — лежит. Не потерялся. Заказное, с распиской. Это я проверил.

Он проверил, что пакет не потерялся. Больше он ничего сделать не мог — и сделал это, единственное, что мог, со всей доступной ему тщательностью. И я был ему за эту тщательность благодарен больше, чем за иной громкий подвиг, потому что в дни ожидания человек, который тихо проверил, что заказное дошло, дороже десяти, которые громко переживают.

Город между тем жил своим июлем. Стояла жара, ровная, без гроз; Волга обмелела у берега, обнажив тёмный илистый закраек; на заводе у Хомутова сохла на солнце последняя партия сырца перед августовским обжигом. Жизнь шла, не оглядываясь на то, что у её головы где-то в столице лежит на чужом столе бумага, — и это равнодушие города к моей тревоге было, как ни странно, целительно: оно напоминало, что мир не кончается на моём деле, что и помимо него есть жара, река, сохнущий кирпич, и всё это будет, чем бы ни кончилось дознание.

Я не знал и не мог знать, что в эти самые дни в Петербурге уже шло то, ради чего я отправлял пакет. А шло оно так.

* * *

Пётр Петрович Долгушин получил письмо брата во вторник.

Он узнал почерк ещё на конверте — крупный, старательный почерк Михаила, который в последние годы, после удара, стал ещё крупнее и старательнее, словно брат, водя пером, заново выучивался писать. Пётр Петрович отложил прочие бумаги и распечатал первым. Михаил писал из Вятки — про реку под окном, про то, что жене лучше, про погоду, — а в середине, между погодой и поклонами, лежало дело: просьба.

Брат просил немногого и просил осторожно, как умеют просить только старые служилые люди, знающие цену каждому слову в письме, которое может быть прочитано не одними глазами. В Бережанске, писал он, у одного достойного человека — городского головы — вышло затруднение по службе, заведено дознание, и дело это, сколько Михаил мог судить издали, нечисто в основании своём: возбуждено не по существу, а по чьему-то умыслу. Михаил не просил вмешаться. Боже упаси — вмешиваться в чужое дознание ни он, ни Пётр Петрович не стали бы и не могли. Он просил другого: чтобы Пётр Петрович, если случай позволит и без всякого нажима, дал советнику Раздольскому, в чьём ведении дело, знать, что у этого дела есть и другая сторона, и что сторона эта готова представить себя полно и открыто, — дабы советник, прежде чем дать делу ход, имел перед собою обе стороны, а не одну.

К письму прилагались бумаги — копии, краткие, ясные: всё то же, что городской голова отправил и официально, но сведённое