Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

— Вещь хочет владельца, — сказал Борх. — Или горло. Я не разобрал.

— И ты принёс её мне. Дружба наша крепнет с годами.

— Ты берёшь то, от чего другие отказываются.

— Не всё, Борх. Даже у помойной ямы есть понятия о вкусе.

Борх усмехнулся, но смех вышел коротким.

— Оценишь — получишь долю, если продашь.

— Какая щедрость. Обычно ты предлагаешь долю только тем, кого собираешься закопать до расчёта.

— Не паясничай, Грош.

— А ты не тащи ко мне мёртвый товар без предупреждения.

Они снова замолчали.

Никон смотрел на сумку.

Она была маленькая, из грубой коричневой кожи, стянутая шнурком. Никаких печатей. Никакого сияния. Никакой очевидной угрозы. Именно это и пугало. Чёрная коробка Равена хотя бы выглядела как предмет, которому положено быть опасным. Эта сумка могла лежать на любом рынке рядом с пуговицами, медяками и сломанными пряжками. Дешёвая, потёртая, неприметная. То есть идеальная для того, чтобы убить человека, который решит сэкономить на осторожности.

Саверий достал щипцы.

Борх хмыкнул.

— Боишься?

— Живу долго, потому что путаю страх с бухгалтерией. Никон, запись.

Перо в руке Никона дёрнулось.

— Имя владельца? — спросил он тихо.

Борх посмотрел на него. Саверий тоже.

Никон понял, что снова сказал лишнее. Но вопрос был правильным. Вчера он записывал всё по форме. Если предмет принадлежал умершему мяснику, имя владельца имело значение. В этом мире имена, похоже, значили гораздо больше, чем в его прежнем.

Саверий неожиданно не ударил его словом. Только прищурился.

— Пиши: предмет принесён Борхом Триммом, прежний владелец предположительно Хендрик Ремм, резник с Нижнего склона.

— Не предположительно, — сказал Борх. — Его кольцо.

— Ты видел, как он его носил?

— Нет.

— Значит, предположительно.

Никон записал. Хендрик Ремм. Резник. Нижний склон. Предмет: кольцо, материал неизвестен, поступило в кожаной сумке, признаки ночной активности, возможное воздействие на дыхание и волю.

Саверий щипцами развязал шнурок и вытряхнул содержимое на железную тарелку.

Кольцо звякнуло.

Оно действительно выглядело дешёвым. Даже разочаровывающе дешёвым после всех разговоров. Тусклый металл, то ли серебро низкой пробы, то ли посеревшая сталь с серебряным налётом. Широкий обод, грубая гравировка по краю, в которой Никон не сразу различил узор: маленькие сцепленные крючья или зубы. Камня не было. Внутренняя сторона кольца потемнела. Если бы не история Борха, такую вещь можно было бы принять за старый мужской перстень, вынутый из грязного ящика на рынке. Ни мистического свечения, ни шёпота, ни холода. Просто кольцо.

И всё-таки Никон почувствовал, как горло само сжалось.

Не сильно. Едва заметно. Как бывает, когда воротник слишком тесен.

Саверий посыпал тарелку солью. Соль не почернела. Он поднёс серебряную иглу. Игла не согнулась. Капнул на край тарелки чем-то прозрачным из маленькой склянки. Жидкость не задымилась. Борх смотрел мрачно, но с явным удовлетворением человека, который надеялся, что предмет окажется менее опасным, чем казалось.

— Ну? — спросил он.

Саверий склонился ближе, но по-прежнему не касался кольца.

— Либо ты три ночи открывал сейф зубами по природной склонности, либо вещь хитрее простых проб.

— Я не за этим шёл, чтобы слушать твои шутки.

— А я не за этим открывал лавку, чтобы умирать от чужой скупости.

Саверий взял другое средство: тонкую полоску серой бумаги с напечатанными на ней знаками. Поднёс к кольцу. Бумага не загорелась, не почернела, не покрылась инеем. Только чуть заметно выгнулась дугой, как будто её потянуло к металлу.

Грош перестал улыбаться.

— Любопытно.

Борх нахмурился.

— Что?

— Оно голодное.

— Вещи не бывают голодными.

— Вещи бывают всем, что в них достаточно долго вкладывали люди.

Саверий повернул голову к Никону.

И Никон сразу понял.

Нет.

Он даже не успел произнести это вслух. Отказ вспыхнул внутри коротко и яростно. Нет, нет, нет. Только не снова. Вчера коробка. Сегодня кольцо. Он не щипцы, не пробник, не мышь из клетки, не кусок мяса. Но тело Никона уже знало этот взгляд Саверия. Взгляд человека, который нашёл самый дешёвый способ продолжить проверку.

— Подойди, — сказал Грош.

Никон не двинулся.

Саверий сделал паузу. Очень маленькую. Опасную.

— Никон.

Борх заинтересованно смотрел то на него, то на Саверия.

— Это тот самый долговой мальчишка? Ты им проверяешь?

— Я его кормлю, — сухо ответил Грош. — Иногда он приносит пользу. Никон, подойди к прилавку.

Никон встал. Медленно. Ноги были ватными, но не только от страха. Где-то в глубине, за страхом, уже поднималась та же странная тонкая линия. Ещё не свет, но ожидание света. Как будто нечто внутри него услышало зов кольца раньше, чем он коснулся металла.

— Возьмёшь в руку, — сказал Саверий. — Не надевай. Просто возьмёшь. Если услышишь дыхание — скажешь. Если станет трудно дышать — тоже скажешь. Если начнёшь давиться, постарайся не упасть на тарелку. Она стоит дороже, чем твои зубы.

— Может, мышь? — спросил Никон.

Фраза вырвалась неожиданно даже для него. Но она была разумной. У старика напротив была клетка с мышами. В лавке, наверняка, были животные для проб.

Саверий посмотрел на него уже без всякой насмешки.

— Мышь не пишет долговые расписки, Никон. И, что важнее, мышь не сможет сказать, что почувствовала.

— А если оно убьёт?

— Тогда мы узнаем, что вещь опасна.

Борх усмехнулся.

Никон повернул к нему голову. Старый скупщик смотрел на него с грубым любопытством, но без злобы. Возможно, в этом и заключалось самое мерзкое. Он не хотел Никону смерти. Он просто не считал такую смерть достаточно важной, чтобы о ней думать.

В прежнем мире Егор Воронцов иногда спорил о ценности человеческой жизни абстрактно, философски, устало. Здесь вопрос решался проще. Чья-то жизнь могла стоить меньше железной тарелки.

Никон посмотрел на кольцо.

Тусклый металл. Грубые зубцы по краю. Тёмное пятно внутри. Прежний владелец — Хендрик Ремм, резник. Лицо синее. Следы на шее. Проснувшийся скупщик, пытающийся открыть сейф зубами.

Он мог сейчас схватить кольцо и умереть. Или не умереть. Мог отказаться и получить наказание, возможно, хуже быстрого удушья. Мог попытаться солгать, но не знал, как. Мог сбежать, но дверь была за спиной Саверия, а улица принадлежала Вельмарку, не ему. Все варианты были плохими. Разница только в том, какой из них оставлял шанс узнать больше.

Он протянул руку.

— Медленно, — сказал Саверий.

Никон почти рассмеялся. Конечно, медленно. Умирать здесь тоже надо было аккуратно, чтобы не