Небесный этюд - Слава Лунич

— Ещё. Вправо.

Повторил. Вправо машина шла тяжелей: винт тянул, ногу приходилось поддавливать. Ну так это везде так. Сколько надо, столько и поддавил.

Мотор ровно гудел да свистел ветер в щелях фонаря. Я поймал себя на том, что мне хорошо. Впервые за эти дни по-настоящему хорошо. Земля осталась внизу со всеми её похоронами, письмами в жестяной коробке, чужим именем, чужой судьбой — а здесь, наверху, был только я, машина и воздух, и воздух был честный, тот же самый, что и всегда, что и через восемьдесят лет.

— Восьмёрку, — буркнул Батя. — Через тот вон стог, и высоту держи.

Сшил два виража в одну восьмёрку. Над стогом провёл машину, не роняя и не набирая высоты, замкнул петлю, вернулся на исходную. То, чем самолёт держится в воздухе, за минувшие десятилетия не переменится ни на волос: угол атаки так и останется углом атаки, срыв — срывом. Другое дело — сам «утёнок»: руки мои помнили не его. Вялый, ленивый на элеронах, отзывался с оттяжкой. Мне привычна была машина, что слушается от касания. А эта латаная-перелатаная деревяшка словно прикидывала, стоит ли меня послушаться.

— Сажай, — отрезал Батя. — По коробочке. Только Христа ради, не убей нас на выравнивании.

Взлёт живёт в пояснице — в том, как вдавит, как отпустит. А посадка делается глазом. Высота, скорость снижения, тот миг, когда убрать газ и добрать ручку. Четвёртый разворот. Шасси. Доворот на полосу. Скорость гасил плавно, землю почуял метров с трёх. Наша тень скользнула сбоку, подобралась под колёса. Машина осела на три точки разом — ни козла, ни подскока. Покатилась по кочкам, я держал ногами прямо, «утёнок» сам замедлился и встал, довернув носом к ветру.

Тишина. Мотор молотит на малых. Ветер стих.

Я сидел, рук с ручки не снял, и слушал, как сзади сопит комэск.

— Слазь.

Слезли. Я стянул шлемофон, отёр лоб — мокрый, а ведь не пекло. Батя обошёл машину. Медленно, будто впервой её видел. Пощупал ладонью капот, сунулся под крыло, качнул сапогом стойку. Встал напротив, засунул руки за ремень и стал разглядывать так пристально, что захотелось глаза отвести. Я не отвёл.

— Взлетаешь как корова на льду, — сказал он. — Чуть в блин нас не свернул на отрыве. Молодняк из школы и тот чище отрывается.

Молчу. Так и было. Чего тут скажешь.

— Ты понимаешь, чего натворил? — Голос не злой, а въедливый, разбирающий. — Сдёрнул машину недобрав. На малой скорости, на большом угле. Повезло тебе, что она не свалилась на крыло тут же, у земли. А свалилась бы — и хоронить нечего. Под Ростовом так один салага ушёл, при мне. Сдёрнул, качнулся, чиркнул консолью — и в клубок. — Он рубанул ладонью воздух. — Скорость сначала. Отрыв потом. Земля тебя держит, пока ты её не перерос. Понял?

— Понял, — сказал я. И ведь знал же, да ещё как: теорию-то назубок, срыв на взлёте нам на первом курсе разжевали. Только беда была не в моей голове.

— А садишься… — Он пожевал губами, будто слово подбирал повкуснее. — Так, словно десять лет инструктором в аэроклубе оттрубил. Виражи режешь по циркулю, а от восьмёрки твоей я, взмок весь — до того гладко. — Прищурился. — Ну и объясни мне, лейтенант: как это в одном человеке уживается?

Вот он, вопрос, которого я и боялся. Холодком протянуло по спине под гимнастёркой, но я лишь повёл плечом, поднял ладонь к затылку. Жест этот сделался мне уже вроде заслонки, за которой удобно спрятать всё, чего не объяснишь.

— Да сам не пойму, товарищ капитан. Одно помню, другое напрочь стёрло. Взлёт вон — как ножом отхватило — ничего не осталось. А в вираже руки будто сами по себе.

— Сами по себе, — повторил он.

— С той поры, как приложило. — Я смотрел прямо самым честным взглядом. — Бывает, поутру встану и не соображу, куда с вечера кружку задевал. В воздухе все яснее ясного.

Он глядел на меня пару секунд. Наверх доложит? В расход спишет? Отведёт куда положено? Особый отдел жил не на книжных страницах. Про соседнюю мазанку через огород в полку лишнего вслух не говорили.

Батя коротко хмыкнул себе в усы.

— Подменили тебя будто, Соколов, — решил он. И сказал это даже не с подозрением, а устало, почти суеверно. — Весной прислали ко мне заморыша. Смотреть тошно, как трясётся, в кабину полезет — губами шевелит, не то молитву шепчет, не то себя уговаривает. И вот мессера первым же заходом снял. Товарища из-под очередей выдернул. Посадка у тебя чище моего.

— Так это ж хорошо, товарищ капитан, — осторожно подметил я.

— Ага, — буркнул он неохотно. — Кабы знать, откуда. — Оглядел «утёнка» ещё раз, сплюнул, растёр сапогом. — Ладно. Взлёт будем ставить. Каждое утро, пока люди дрыхнут, будешь тут круги нарезать. Пока не начнёшь отрываться по-людски. Понял?

— Понял.

— А в пару к Голубю тебе рано. Пусть обвыкнет с тобой, и ты с ним. Ходить в паре — это тебе не фигуры в небе чертить. Тут один за другого головой думать должен. — Он тронулся было прочь, да приостановился, повернулся вполоборота. — И ещё. Про то, что руки у тебя память перегнали, язык попридержи. Мало ли кому что примерещится. Летай знай да помалкивай.

Я кивнул. Совет был дельный.

Взлёт мы ставили четыре утра кряду.

Батя не шутил. Поднимал меня затемно, когда полк ещё спал, а над полем висел стылый туман и роса лежала на чехлах седая, что твой иней. Пробирало до костей, пальцы не слушались, и первый заход я неизменно портил — сонное тело сопротивлялось вдвое сильней. Да и высыпаться в те дни не выходило. Спал я рвано, ухватывая где придётся: то на чехлах у капонира привалюсь на двадцать минут, покуда Кондрат гоняет мотор, то после обеда прямо на патронном ящике.

Мы выкатывали «Утёнка» вдвоём, налегая плечами на плоскости. Тёплый мотор можно было проворачивать вручную, а если за ночь остывал, приходилось долго отогревать, вполголоса проклиная рассветный дубак. Пока он оживал, Батя успевал отхлебнуть из фляжки кипятку и мне совал — глотни, мол.

И вот начинались круги: взлёт, коробочка, посадка, и по новой. Товарищ капитан за спиной больше отмалчивался и встревал, только когда я уж совсем козлил. Два-три коротких слова в моменте ставили все на места.

— Не дёргай. Дай ей набрать. Чутья нет, так считай про себя: раз, два, три и тяни.

Способ, если разобраться, дурацкий, а ведь