Небесный этюд - Слава Лунич

устало, но по-настоящему, засмеялся. До вечера выпало затишье, и полк им воспользовался с толком. Первым делом — сон. Кузьмин завалился прямо на чехлах в тени капонира, надвинул пилотку на глаза, отрубился по-фронтовому. Двое из его звена пристроились рядом. Я тоже прилег было на травку у машины, закрыл глаза. Вынырнул от того, что Кондрат тронул за плечо. Показалось — минута. Оказалось, все двадцать. Мы с механиком лишний раз осмотрели мой ЛаГГ, убедились, что все в порядке. Выглядело это так, будто он себе приемника готовит. Надеюсь, до этого не дойдет.

К вечеру объявили: топят баню. После такого дня — награда не хуже медали. Печурку раскочегарили с запасом, и когда старшина зачерпнул ковшом из чугуна и метнул на каменку, воздух будто лопнул. Я охнул и полез на нижний полок, где помилосерднее. Лукин сидел выше лупил себя веником по лопаткам и приговаривал что-то бессвязно-блаженное. И вот тут меня наконец отпустило. Та секунда над переправой, когда трасса прочертила мимо крыла, ушла куда-то вглубь, притупилась. Я привалился спиной к бревенчатой стенке и просто дышал. Выбрались из парилки красные и с гудящими ушами. И тут же взялись за ведра: раз дали горячую воду, грех не постираться. Я застирал подворотнички, пропотевшую насквозь нижнюю рубаху, портянки.

Мыло на всех было одно, и мы гоняли его по кругу, как драгоценность — каждый норовил не измылить лишнего. Оттер, отжал, развесил на бечевке меж капониров. Белье захлопало на ветру, к ночи подсохнет. Чепуха на первый взгляд. А наденешь наутро чистое, пропахшее ветром — и день начинается чуть по-человечески. Ерема принес «Красную звезду», уже потрепанную. Развернул бережно, будто письмо.

— У Симонова вот еще нашел, — сообщил с гордостью, точно сам сочинил. — «Если дорог тебе твой дом…». Слыхал?

А тут это были новые стихи, и переписывали их наперегонки. У половины летчиков в планшетах лежали самодельные блокнотики из тетрадных листов, из оборотов сводок. И в них карандашом переписана классика военных лет.

Хоть эти слова и имели теперь иной смысл, я часто записывал себе лишь отдельные фрагменты. Так и тут я выбрал лишь пару строф, 15 и 16.

— Ты складно пишешь, ровно, — заметил Ерема, заглядывая через плечо. — У меня-то каракули. Дашь потом глянуть, что у тебя есть?

— Дам.

Кондрат тем временем принес обещанный напильник. Уселся на чурбак, пристроил осколок на колене, показал, как снимать кромку — не спеша, чтоб не сколоть.

— Мундштук резать умеючи надо, сверлить. — ворчал добродушно. — Для начала гребенку сделай. Или колечко. Девке своей пошлешь, коли есть.

Любимой у меня не было — ни здесь, ни там. Но очень уж хотелось заняться чем-то обыденным, да и просто поработать руками. Стекло поддавалось тяжело, кромка белела под зубьями, ложилась стружкой на колено. Работа тихая, мирная, оттого и хорошая. Я скосил глаз на Клавину гребенку с вензелем, на портсигар, что крутил в руках комэск. Все это когда-то было чьим-то фонарем.

А теперь лежало в наших карманах, гладкое, обточенное, ручное. Дурацкая гордость. Вечером в хате разбирали вылет. Не Батя — сами, как оно всегда у летчиков, когда КП уже отчиталось, а душа еще не остыла. Кузьмин чертил пальцем по столешнице — показывал, как «худые» заходили снизу и как он их встретил. Ерема таращился, время от времени вставляя «а я!». И то верно, он помог сегодня Кузьмину достать одного. Про меня Голубь сказал коротко:

— Сокол одного завалил. Прикрыл меня грамотно.

И все. Ни про то, как я едва не провалился за желтым коком, ни про четвертого. Я поймал через стол его взгляд, и он как бы сказал «это между нами, разбирать я это буду с тобой, а не при всех». Я кивнул. Мужики загалдели, кто-то хлопнул меня по плечу «Наш салага растет!».

Нам всем нужно было выпустить пар, и ребята еще долго смаковали подробности вылета. Сегодня все сели живыми. Но, когда разговоры стихли, традиционно помолчали в память о тех, кого ранее потеряли.

Часть наших вышла наружу. Кто хмуро закурил, кто просто смотрел в небо, словно наслаждаясь его безмятежностью. Голубь сидел, дымя самокруткой, в стороне на ящике Он поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Я понял, экзамен сегодня сдал. И дело было не в сбитом враге, а в той секунде, когда замер, услышав крик, и не полез за славой. Круги затемно все равно придется нарезать — взлет еще не тот. За окном уже синело к ночи. На дальнем краю поля Кондрат гонял на пробу чей-то мотор. На колене у меня лежал недоделанный кусок оргстекла, обточенный наполовину. Завтра опять с рассветом. А пока можно было сидеть, слушать и ни о чем не думать. Хоть уже и не было нужды строить из себя шпиона и мотать на ус полезные сведения, я все еще по инерции больше наблюдал. Чем больше я впитаю истории этих людей, их мысли, тем прочнее врасту в эту реальность. Любой намек на тоску по родному миру лучше гасить в зародыше. Витать в облаках и упиваться жалостью к себе — непозволительная роскошь.

Глава 6

Утро выдалось нелётное.

С запада натянуло низкую хмарь, поле раскисло за ночь, и Батя, глянув на небо, махнул рукой — сидим. Редкий подарок. Полк выдохнул, растёкся по стоянкам и хатам, и аэродром впервые за много дней загудел не моторами, а человеческими, домашними делами.

Я этому дню обрадовался, как школьник отмене контрольной. Взлёт мне ставить в такую грязь не выйдет, круги нарезать негде — значит, можно просто жить. Странное это было слово применительно к тому, что со мной творилось, но другого я не подобрал.

Кондрат с утра колдовал над мотором соседней машины — своя стояла вылизанная, а руки у него не отдыхали никогда. Я подсел рядом, подавал, светил, придерживал. Дело знакомое, привычное уже до того, что руки шли сами.

— Слышь, командир, — сказал он, не поднимая головы, — письмо тебе снова.

— Откуда знаешь?

— Гуреев с утра спрашивал, где Соколов. У него для тебя завсегда одно.

Я нашёл Гуреева у КП. Он рылся в брезентовой сумке, раздавал треугольники по звеньям — кому два, кому ни одного, и по лицам было видно, кому что.

Один сержант из пополнения отошёл с письмом за капонир и долго не возвращался. За ним никто не пошёл.

— Держи. — Гуреев протянул серый треугольник. — От матери. Аккуратная она у тебя, каждую неделю пишет.

Мать. Не моя — Соколова. Я уже привык думать