Небесный этюд - Слава Лунич

Отошёл, развернул. Тот же старательный округлый почерк. В хозяйстве все в порядке, отец почти поправился, соседка передаёт поклон. И под конец, обязательное: «пиши, Коленька, сердце не на месте». Всегда одно и то же, и всегда — как под дых.

Я сложил листок, сунул в карман. Вечером отвечу. Начальство хвалит, врага бьем, и все со мной хорошо. Складные, ровные строчки, за которыми почти ни грамма правды, только та единственная правда, что нужна ей: сын жив. Пусть думает, что жив.

— Чего смурной? — Кондрат, когда я вернулся, глянул искоса. — Дома неладно?

— Порядок дома. Огород взошёл.

— Ну и слава богу. — Он подтянул хомут, крякнул. — Огород — это дело. Огород взошёл — значит, будет что зимой в котелок кинуть.

К полудню распогодилось наполовину — хмарь поднялась, но летать всё равно было нельзя. По раскисшему полю не сильно-то разгонишься.

Кто спал, кто латал сапоги. Небольшая компания резалась в домино на ящике. У крайнего капонира Лукин растянул гармонь. Не пел ещё — перебирал, нащупывал мотив. Подтягивались, рассаживались вокруг. Ерёма примостился под боком у Ваньки, заглядывал ему в руки, как в раскрытую книгу. Кто знает, не будь всего этого, может Ерёма и стал бы тоже музыкантом, и разлучаться с любимой бы не пришлось.

— «Тёмную ночь» давай, — попросил кто-то.

— Рано ей, — отозвался наш музыкант. — Она вечерняя. Днём не идёт.

Взял другое, плясовое. Двое молодых пошли было притопывать, дурачась, старики посмеивались. Я сидел с краю на катушке из-под кабеля и смотрел на них.

Свои. Чужие ещё месяц назад, а теперь свои. Лукин с гармонью, Ерёма такой отзывчивый и светлый, Кузьмин, спящий вполглаза в тени. Кондрат. Голубь где-то на КП. Я знал уже, кто как ходит, как смеётся, у кого какая присказка. Знал, что Ванька перед вылетом трижды сплюнет через левое плечо, а Кузьмин никогда не бреется в день боевого — примета.

Знал, что Ерёма пишет девушке в Куйбышев и стесняется так, что уши горят. Я знал их. А они не знали меня. Настоящего — не знали и знать не могли.

— Сокол, а ты чего молчком? — Ерёма обернулся. — Спой чего.

— Не умею.

— Все умеют.

— А я нет.

— Оставь его, — вступился Лукин. — Не всякому голос дан. Ты, Ерёма, вон поёшь как кот на заборе, а лезешь.

Ерёма надулся для виду, тут же прыснул. Ванька повёл опять про синий платочек. Похоже она у гармониста самая любимая, хотя и не только у него. Наши подхватили в несколько голосов слегка вразнобой. Я как ни странно тоже зашевелил губами.

Вот так-то получается — только теперь я почувствовал настоящую жизнь в этих строчках, глядя на лица, полные надежды и тихой грусти. Сидел на раскисшем поле сорок второго года, среди людей, половина которых до Сталинграда не доживёт, и горло сдавило.

После обеда прошёл слух: Батя собирает на разбор. Разбирали не сегодняшний — сегодня не летали — а вчерашний вылет, тот, с прикрытием переправы. КП уже отчиталось, но Батя любил пройтись по бою сам, при всех, чтоб наука шла в народ, а не оседала в бумагах.

Собрались в большой хате. Расселись по лавкам, кто на полу, кто привалился к стене. Батя встал у стола — на нём лежал разграфлённый лист, по нему он мелом чертил заходы. Рядом присел Голубь, курил.

— Ну. — Батя обвёл нас глазами. — Вчера сходили неплохо. «Илы» отработали, переправу разбили, своих привели всех. Один сбитый на нас, один на Кузьмина. — Он помолчал. — А теперь по делу. Кузьмин, доложи, как «худые» заходили.

Кузьмин доложил — сверху справа, из солнца, парами. Батя чертил, кивал, переспрашивал. Разобрали, кто где стоял, кто кого прикрывал. Дошло до нас.

— Голубь. Твоя пара. Ты верх брал.

Голубь встал, рассказал коротко. Как свалил лобовую, пропустил ведущего, как ведомый кинулся следом и как Сокол его снял. Ровно, без прикрас — и без того, чтоб меня выпятить. Снял ведомого, прикрыл грамотно.

Батя повернулся ко мне.

— А доверни-ка мне это, лейтенант. Как ты его брал.

Вот оно. Я поднялся. В хате стало тихо — не враждебно, а внимательно, лётчики любят чужую науку, если она к делу.

— «Худой» висел у ведущего на хвосте, — сказал я. — Тянул трассу. Я довернул с превышением, взял упреждение и дал очередь. Первую перебрал, вторую положил по мотору.

— Упреждение как считал?

Опасный вопрос. Не потому, что я не знал ответа — знал слишком хорошо, назубок, так, как тут ещё не считали — а потому, что ответить надо было по-здешнему, а не по-курсантски из будущего.

— Не считал, товарищ капитан. — Я пожал плечами. — Глазом. Вижу, куда он идёт, куда я иду, и веду ствол наперёд, чтоб сошлись.

— Глазом, — повторил Батя.

— По ощущению. Как… — я поискал слово поживее, попроще, — как в бабки играть. Не рассчитываешь, а чувствуешь, куда бита ляжет.

По хате прошёл смешок — сравнение зашло. Батя усы не растянул, но глаз у него потеплел.

— В бабки, — хмыкнул он. — Слыхали? Он мессера в бабки бьёт. — И тут же серьёзно: — А вертикаль откуда взял? Ты за Голубём на вертикаль полез так, будто всю жизнь на ней дрался. У нас полк полгода на неё переучивался. А ты — с двух вылетов.

Холодок под гимнастёркой. Я поднял руку к затылку — привычный жест.

— Не знаю, товарищ капитан. Летишь и знаешь, куда надо. А спросите, откуда знаю, — не отвечу.

Батя пожевал губами. Посмотрел на меня долго, тем своим взглядом, что просвечивал насквозь. И я не знал, чем это кончится. Вроде он уже видел, что в воздухе я двигаюсь отлично, мог бы и перестать докапываться. Но, видно, хотел, чтоб все это услышали.

— Бывают такие, — сказал он вдруг, и не мне, а в хату. — Самородки. Редко, а бывают. Иной академию кончит, а в небе полено поленом. А другой от сохи, грамоте едва учён, а сядет в кабину — и всё при нём, будто с этим родился. — Он ткнул мелом в мою сторону. — Соколова нашего перед грозой мямлей помнили. А приложило башкой — и словно отперло что.

— Контузия, — солидно поддакнул кто-то с лавки. — У нас в тридцать девятом мужика тряхнуло — он по-фински заговорил, отродясь не знал.

— Ну, по-фински наш вроде не лопочет, — под смех отозвался Батя. — А летать выучился заново, и лучше прежнего. Пусть. Нам такие нужны.

И всё. Самородок. Списали на голову — так, как я и надеялся,