Небесный этюд - Слава Лунич

Я стоял, держал лицо, а внутри отпускало.

— Только вот что, Сокол. — Батя прищурился. — Талант талантом, а вчера ты за жёлтым коком чуть не сунулся. Голубь тебя окриком с того света вернул.

Значит, Голубь всё-таки доложил. Не при всех вчера, а Бате с глазу на глаз, как положено. Я глянул на Голубя. Тот смотрел в пол, курил, ни один мускул не дрогнул.

— Виноват, — сказал я. — Азарт.

— Азарт, — Батя кивнул. — Азарт хорошего лётчика в землю кладёт быстрее, чем немец. Запомни, и все запомните. Сбил — уходи. Не добивай, не догоняй, не любуйся. Живой домой — вот твой орден. Понял?

— Понял.

— Садись.

Я сел. Ерёма толкнул меня локтем, шепнул восхищённо: «Самородок, слыхал? Это ж про тебя!» — и сиял так, будто самородком объявили его самого.

К вечеру распогодилось совсем. Хмарь ушла на восток, небо промылось, и над полем встали чистые холодные звёзды. Летать поздно, а завтра, похоже, будет лётный день — Кондрат уже ворчал, что с рассветом опять погонят, а машина у Кузьмина недобрана.

Ужинали не спеша. Фронтовые в этот раз не давали, но старшина расщедрился на лишний чай с сахаром, и то ладно.

После ужина я сел за письмо матери. Вырвал листок из блокнота и собрался с мыслями. «Здравствуй, мама. Жив-здоров, у нас тут все хорошо…». Ведь на самом деле я же пишу правду. Да, она думает, что это про ее сына, но по факту и в моральном плане я уверен, что поступил правильно.

Рядом Ерёма пыхтел над своим — в Куйбышев, девушке. Писал долго, зачёркивал, краснел, грыз карандаш.

— Слышь, Сокол, — не выдержал он. — А как правильно: «крепко жму руку» или это по-казённому выходит? Ей же не руку…

— А ты чего написать хочешь?

— Ну… — он совсем побагровел. — Что жду. Что вернусь.

— Так и напиши. Жду. Вернусь. Чего мудрить?

— Просто так? — Он посмотрел с сомнением. — Голо как-то.

— Не голо. — Я вспомнил те строчки из зачитанной «Красной звезды», что перечитывал позавчера при коптилке. — Проще не бывает, чем «жди меня, и я вернусь», но ты же не думаешь, что это примитивно.

Ерёма кивнул и склонился над листком. Я вернулся к своему. За стенкой Лукин все еще не унимался со своей гармонью. Пожалуй, под музыку даже проще писать.

Ночь опустилась быстро, по-южному. Разошлись по хатам поздно. Я лёг, закинул руки за голову, слушал, как за стеной кто-то ворочается, как поскрипывает под ветром плохо прибитая доска на крыше. Завтра затемно вставать. Круги нарезать, если поле подсохнет. Служба.

Заснул, кажется, сразу. Разбудил меня не сигнал. Что-то в самом воздухе было не так.

Далёкий, чужой звук мотора. Не наш — я уже отличал на слух. Наши гудели ниже, гуще. А этот шёл тонко, надрывно, с чужим подвыванием, высоко в чёрном небе, кружил где-то над станицей.

Я сел на койке. За окном — темень, только звёзды. И этот звук.

— «Ночник», — сказал в темноте чей-то голос. Кузьмин, кажется. — Ходит, зараза. Разведчик или бомбить пришёл.

Хлопнула дверь. Забегали. Со двора донеслось:

— Дежурное звено — на вылет! По машинам!

Я вскочил, натянул сапоги на босу ногу, комбинезон и вылетел в ночь. Холод хлестнул по лицу, разом прогнал сон. Над полем метались тени, кто-то тащил к машинам аккумуляторную тележку, кто-то уже сдёргивал чехол.

Голубь был у своей машины — застёгивался на ходу, злой, встрёпанный.

— Сокол! — рявкнул он, увидев меня. — Со мной. Ночью хоть раз летал?

— Нет.

— Значит, сегодня научишься. За мной как приклеенный. Потеряешь меня — садись по посадочным огням, не геройствуй. Понял?

— Понял.

Ночного полёта я боялся. Днём небо — холст, ясно видно, кто какие штрихи выводит, и сам знаешь, что делать. А сейчас это чёрная дыра, где земля и небо сливаются, легко перевернуться и не понять этого. Нас, конечно, учили, но по приборам, на тренажёре. И уже тогда я содрогался от мысли оказаться во тьме.

Кондрат вырос рядом, откуда ни возьмись, помог с парашютом, дёрнул лямку, проверил.

— Держись за огни, — бросил коротко. — И за Голубя. Он ночью как кошка.

Я влез в кабину и запустил мотор. Приборы засветились тускло, циферблаты еле видно. Голубь уже выруливал, я за ним, ловя в темноте его выхлопные патрубки — синеватые язычки пламени, единственный ориентир.

Взлетели по узкой полосе посадочных огней — три фонаря «летучая мышь», выставленных вдоль поля. Оторвался я чисто — то ли выучка Батина взяла, то ли в темноте некогда было думать телом, работал головой, по прибору. Скорость по стрелке — тяни.

Оторвался. Убрал шасси. Земля пропала совсем, будто её и не было. Остались только приборы да синие огоньки впереди — Голубь.

— Идёшь? — в наушниках его голос.

— Иду.

— Смотри на меня. Больше никуда. Верх ищу я.

Мы полезли вверх, в черноту. Чужой мотор выл где-то над нами и левее — «ночник» ходил кругами, не зная ещё, что подняли перехват, или зная и не боясь. Голубь тянул на него, набирая высоту, а я держался за его выхлопы, за эти два синих язычка, и это было всё моё небо — два огонька в бездонной тьме.

Земля дала знать о себе — по станице ударил прожектор. Голубой столб вспорол темноту, зашарил по небу, ощупывая. Второй встал рядом. Заметались, скрестились — и поймали. В перекрестье, в дрожащем голубом свете, повис он — тонкий, двухмоторный, с длинными крыльями. Разведчик. Шёл ровно, нагло.

— Вижу, — выдохнул Голубь. — Держись, Сокол. Захожу.

Прожекторы вели цель, и Голубь пошёл на неё из темноты, снизу-сзади, из мёртвой зоны. Я тянулся следом, задыхаясь от перегрузки и от того, что земли под нами не было вовсе, одна чернота.

«Ночник» рос в голубом свете. Стрелок заметил Голубя поздно — сверху потянулась к нам жидкая трасса, красные шарики поплыли мимо, левее, не достали. Голубь довернул. Короткая злая очередь — я видел, как его трассы уткнулись в тёмное крыло, в мотор. Раз, другой. От левого мотора «ночника» плеснуло рыжим. Он качнулся, завалился, потянул вниз, разматывая огненную нить, и прожекторы вели его до самой земли, пока он не ткнулся где-то за станицей, за рекой, вспухнув коротким оранжевым цветком.

— Готов, — сказал Голубь. Спокойно, буднично. — Домой, Сокол. По огням.

Обратно я шёл за ним, вымотанный так, будто сутки не спал. Посадочные огни выплыли из темноты тремя жёлтыми точками. Голубь сел первым, я за ним — по прибору, по счёту, не веря телу, доверяя только стрелке