Небесный этюд - Слава Лунич

Тишина. Мотор на малых. Сердце в самом горле.

Кондрат уже бежал к машине, лез на крыло.

— Живой?

— Живой.

— А чего белый опять?

— Ночь, — сказал я. — Земли не видать.

— То-то и оно. — Он спрыгнул, крякнул. — Ночью летать — это тебе не днём в бабки играть. Слыхал я про твои бабки, весь полк уже слыхал. — Он усмехнулся в темноте. — Самородок.

В хату вернулись под утро. До подъёма оставалось всего ничего, но никто не ложился — сна как не бывало, после такого не спится.

Голубь достал кисет, свернул, прикурил, протянул мне. Я взмахнул ладонью, мол, не надо. Руки ещё чуть подрагивали.

— Первый ночной, — сказал он. — Ничего сходил. Держался.

— За огни держался.

— За огни — это правильно. — Он затянулся. — Ночью гонору нету. Ночью все смирные. Земли не видишь — и сразу вспоминаешь, кто ты есть под этим небом. — Он помолчал, глянул искоса. — А днём иные забывают. Ты вот вчера забыл. За жёлтым коком.

— Больше не забуду.

— Все так говорят. — Он затоптал окурок. — Ладно. Сбили гада — и то дело. Разведчик был, фотографировать шёл. Отфотографировал.

За окном сереть начало. Я остановился у завалинки, сел, и мне было, странно сказать, хорошо. Не то что бы совсем, но как-то легко спокойно. Свои укладывались досыпать, наше звено разбрелось кто куда, понимая, что после боя все равно не уснуть. Они все еще были живые, родные настолько, будто я всю жизнь их знал. Гад лежал за рекой обгорелой грудой. Впереди был лётный день, круги, служба и бог знает, что ещё. Будь у меня возможность повернуть все вспять, попасть снова в какую-нибудь грозу и очутиться в родной казарме с друзьями, не уверен, что воспользовался бы ею.

Глава 7

Поле за ночь подсохло, и с рассветом нас погнали.

Батя стоял у стола с разграфлённым листом, водил мелом. Не по нам чертил — по чужим машинам. Восемь горбатых силуэтов в ряд, стрелка от них через реку, к жирному пятну на том берегу.

— Штурмовики идут утюжить колонну за Доном, — сказал он, не оборачиваясь. — Восьмёрка «илов». Наше дело — довести их туда, постеречь, пока работают, и привести обратно. Понятно ставлю?

— Понятно, — за всех отозвался Кузьмин.

— Ни черта не понятно. — Батя обвёл нас глазами. — «Ил» на выходе из атаки — как баба на сносях. Тяжёлый, тихий, брюхо голое, стрелка сзади нету. «Худой» его в хвост берёт с десяти метров, в упор, и всё. Одна очередь. Ваше дело — не дать. Верх стеречь, солнце стеречь. Сами в драку не лезьте, если горбатый цел. Ваша награда сегодня — привести домой восемь. Не семь. Восемь.

Он положил мел, отряхнул пальцы.

— Голубь ведёт группу. Шесть машин, три пары. На выход через сорок минут.

Разошлись. Я пошёл к своей.

Кондрат уже закончил — стоял на крыле, вытирал ветошью руки, глядел сверху вниз, как хозяйка на выставленный пирог.

— Заправлена под пробку, — сказал он. — Ленты набил. Радиатор не рви, командир, я тебе один раз сказал.

— Не порву.

— Смотри мне. — Он спрыгнул, крякнул. По-стариковски держался за поясницу, хотя старым не был — так, за сорок. — Горбатых поведёте?

— Их.

Он помолчал. Достал кисет, свернул, прикурил и задумался о своём.

— Тяжёлая работа, — сказал, наконец. — Хуже нет. За себя дерёшься — сам себе хозяин. А тут за чужую спину отвечаешь, а спина эта тихоходная, вниз глядит, тебя не видит. — Он сплюнул табачную крошку. — Ну, бог даст.

Пока я стоял у машины, через поле протарахтела штурмовая полуторка — из соседнего полка приехали двое, договориться о встрече в воздухе, свериться по времени и высоте. Один остался у КП с Батей, второй, помоложе, подошёл к нам, к истребителям, покурить перед делом. Высокий, худой, с обгорелыми на солнце ушами, в замасленном комбинезоне. Протянул кисет по кругу.

— Вы, значит, нас поведёте? — спросил он, ни к кому и ко всем.

— Мы, — сказал Кузьмин.

— Ну, ведите хорошо. — Он усмехнулся, но глаза не смеялись. — Мы вниз глядим, нам вверх глядеть некогда. Вся надежда на вас, маленьких.

Маленькими они звали нас, истребителей за то, что рядом с их тяжёлой тушей ЛаГГ и вправду казался мелким. А мы их звали горбатыми. Так и жили — маленькие и горбатые, одни стерегут, другие пашут.

— Первый раз колонну бить? — спросил Кузьмин.

— Шестой. — Штурмовик затянулся. — С-под Тамбова я. Дома огород, мать, невеста. — Сказал это просто, без надрыва, будто представился. — Долетим — напишу ей. Не долетим — тоже кто-нибудь напишет.

Он затоптал окурок, кивнул нам всем разом и пошёл к полуторке. Обычное лицо. Одно из многих. Я и не запомнил бы его, если б не то, что было потом.

До вылета оставалось минут двадцать пустых. Я знал за собой, пустые минуты перед делом лучше не думать, а гасить. Отошёл за капонир, сел на плащ-палатку и надвинул пилотку на глаза. Кто-то тряхнул за плечо — Ерёма.

— Вставай, Сокол. Выруливают уже.

Он был при параде — шлемофон, планшет, мина решительная и даже гордая.

— Ты куда?

— С Кузьминым иду. — Он сиял. — Батя пустил.

— Ухо-то.

— Да зажило почти. — Он отмахнулся, покраснел, будто я его на вранье поймал. — Слышу нормально.

— Смотри верх, — сказал я. — Не считай трассы, не любуйся. Голову крути.

— Учёный уже. — Он фыркнул. — Сам-то давно летаешь?

Я не ответил. Крыть было нечем — давно ли. С месяц, если по этому телу считать. А по мне — будто всю жизнь и ни дня.

Горбатых мы поймали над своим берегом.

Они шли низко, тяжело, восьмёркой, растянувшись пеленгом. Тупоносые, с этим их горбом за кабиной — оттого и прозвище. Один за другим, в затылок, как утки на болото. Двигатели гудели густо, надсадно, не по-нашему — у нас густо, а у них ещё гуще. Земля под ними бежала близко, рукой достать.

Мы встали над ними навесом. Пара Голубя — я за ним, ниткой за иголкой, — выше и позади. Кузьмин с Ерёмой — с другого краю. Третья пара, Захарыч со своим верхним ярусом стеречь солнце.

Ведущий горбатый качнул крыльями. Голубь качнул в ответ. Ни слова по эфиру — эфир берегли, немец слушал. Просто качнули: вижу тебя, иду с тобой.

Дон блеснул слева, вильнул, ушёл под крыло мутной лентой. За ним — та сторона. Дымы, серые ниточки дорог, скопление у переправы. Туда мы и шли.

Я держался за Голубём и смотрел вниз, на горбатых. Странно было их вести. Не за