Небесный этюд - Слава Лунич

считала, наводила. Двухбалочная, тонкая, с широкой остеклённой кабиной посерёдке — «летающий глаз». «Рама» и есть «рама». За ней придут бомберы. За ней ударит батарея. Она сейчас чью-то смерть выписывала, там, внизу, спокойно и деловито.

— Вижу, — сказал Голубь. Голос сел, стал жёстким. — Одна. Прикрытия не видать. Сокол, слушай сюда. На вираж с ней не лезем. Никаких каруселей. Валимся из-под облака разом, сверху-сзади, бьём в моторы и проскакиваем. Не выйдет с первого — уходим вверх, в облако, и по новой. В хвост к ней не садись, не вздумай — стрелок снимет. Понял?

— Понял.

— За мной. Тихо.

Мы подобрались под самое брюхо облаков, погасили себя в серой вате — она нас снизу не видела, мы шли на неё из мути, сверху, со стороны тусклого пятна солнца. Голубь довёл до точки, до той секунды, когда «рама» оказалась под нами и чуть впереди, и свалил машину вниз.

Мы посыпались на неё.

Скорость нарастала, вой мотора полез вверх, земля прыгнула навстречу. Меня вдавило в кресло, потом отпустило, живот подобрало — то самое чувство сваливания, когда машина уже не летит, а падает, управляемо, злобно, носом на цель. «Рама» росла в прицеле — сперва чёрточка, потом крестик, потом уже видны стали балки, широкое остекление кабины, кресты на крыльях, и даже — на миг — три головы за стеклом, три чёрные точки. Экипаж. Живые. Голубь шёл первым, я за ним, уступом, стерёг ему хвост и небо, крутил головой: не свалится ли откуда «худой», не проспали ли мы прикрытие.

Немец нас заметил поздно — на самом сваливании. Двухвостая дёрнулась, качнулась, клюнула вниз, уходя к земле, и из верхней точки к нам потянулась жидкая трасса — стрелок ожил, бил вверх, наугад почти, торопясь. Красные шарики поплыли мимо Голубя, левее, отставая. Голубь не свернул. Он вёл машину прямо в эту трассу, спокойно, будто её и не было, довёл до дистанции — и дал короткую. Злую, точную, на полсекунды. Трасса уткнулась в правую балку, в мотогондолу. Плеснуло дымом, белым сначала, потом сизым. И Голубь тут же, не задерживаясь ни на удар сердца, отвалил, проскочил мимо и полез вверх, в спасительную вату.

— Уходим наверх! Не зевай!

Я проскочил за ним, следом. Стрелок довернул стволы, поймал меня в свой сектор — трасса прошла над самым фонарём, я слышал, как щёлкнуло по обшивке где-то за спиной, вжал голову в плечи и рванул вверх, в серую вату. Мир пропал. Стало глухо, бело, слепо — только приборы светятся да рёв мотора в уши.

В облаке мы разошлись — оба вверх, вслепую, по приборам, чтоб не столкнуться. Я держал стрелку и считал секунды. Сердце колотилось. Вынырнул над ватой, в тусклый свет — Голубь был цел и рядом, метрах в трёхстах.

— Задымила, правый мотор, — сказал он. — Живучая, зараза. Пойдём добьём. Второй заход. Она теперь к земле жаться будет, на бреющий уйдёт. Не дадим.

Мы нырнули обратно. Пробили облако вниз, серая муть распахнулась в землю — и вот она, «рама», ниже прежнего, тянула к своим на оставшемся моторе. Хитрая. Знала, что на бреющем её не достанешь сверху — землю зацепишь.

Стрелок её теперь глядел вверх, ждал.

Голубь пошёл первым. И тут его встретили — трасса легла кучно, у самого капота. Он шарахнулся вбок, отвалил, ругнулся в эфир длинно и витиевато.

— Не даёт, гад! Кучно бьёт! Сокол, снизу заходи! Снизу под сорок пять — там у ней мёртвая зона, стволы не достанут! Я его отвлеку!

Я не знал, откуда Голубь это взял — своим ли умом дошёл в таких вот драках или на разборе в КП. Невероятная скука была, когда мы всем курсом сидели над схемами и картинками и обсуждали примеры сражений ВОВ. Защищенную цель надо брать в мертвой зоне обстрела. Вот такая матчасть, уже вообще не скучная.

Я свалил машину вниз, ушёл под «раму», к самой земле — поле рвануло навстречу, замелькали борозды, копёшки, тёмная полоса дороги. Выровнял у земли, поддёрнул нос и пошёл на неё снизу-сзади, круто вверх, под тем самым углом, из-под брюха. Голубь в этот миг сунулся сверху ложной атакой — не стреляя, просто вывалился в поле зрения стрелка, показался, качнул крыльями. И стрелок клюнул. Метнулся к нему, повёл стволы вверх, за Голубём — и на секунду, на одну только секунду, забыл про низ. Про меня, идущего снизу.

Этой секунды хватило.

Я поймал в перекрестье светлое брюхо гондолы — там, под остеклённой кабиной, где баки, где топливо, где не было ни брони, ни стрелка, ни единого ствола, глядящего в мою сторону. Довернул на волосок. Чужой рукой, с той поправкой на палец, что давно срослась со мной и стала уже не чужой. Задержал дыхание. И дал очередь. Одну. Как учил Кондрат — не поливая, коротко, всё в одну точку.

Трассу вбило в брюхо «рамы» под самой кабиной. Стекло брызнуло веером, гондолу вспороло изнутри, что-то оттуда полыхнуло, левый мотор захлебнулся на полувздохе — и двухвостая, потеряв разом и ход, и высоту, и того, кто ею правил, завалилась на крыло. Медленно, грузно. Перевернулась через балку, показала брюхо небу, дым — земле. И пошла вниз, уже не летя, а падая, кувыркаясь через крыло, разматывая чёрную ленту, — туда, вниз, на ту сторону, где её же батарея ждала от неё наводки и не дождётся.

Она воткнулась в поле и встала чёрным маслянистым столбом. Один, коротко, без парашютов. Трое за стеклом. Всё.

— Готова! — заорал Голубь так, что заложило уши. Спокойствия как не бывало. — Готова, Сокол! Снизу взял! Чисто!

А дальше я сделал то, чего не сделал тогда, над переправой, в первый свой бой ведомым. Я не полез любоваться. Не пошёл кругом над сбитым, не потянулся добить кого-то ещё, не заорал в эфир от дурной радости.

Я встал в хвост Голубю. Ниткой за иголкой.

— Уходим, — сказал я. — Домой.

— Уходим, — подтвердил он, и в голосе слышалось одобрение. — Верх смотри. На обратном как раз и подлавливают, когда ты уже орден в кармане нащупал.

Мы полезли в облако, легли на курс к Дону. Небо было пустое — прикрытие «рамы», если и было где-то, нас проспало, как я и сказал у КП. Дон блеснул под крылом, потянул к своему берегу. Я вёл машину и слушал себя.

Внутри было легко. Не так, как в прошлые разы, когда садишься выжатый, мокрый, и руки не разжать. А именно легко, звонко, как бывает, когда