Небесный этюд - Слава Лунич

Кондрат слушал, посапывал и ковырял щепкой в зубах. Потом сообщил, что у них в деревне мужик как-то ночью принял свою же корову за конокрада и полдеревни поднял, и с тех пор его иначе как Конокрадом не звали, а мужик был хороший, и корова тоже. К чему это было, никто спрашивать не стал.

— Слышь, Сокол. — Ерёма подсел ко мне на ящик. — А как ты его так вывернул? Мне Захарыч сказывал, ты чуть не на месте развернулся. У меня бы в глазах потемнело. Я на перегрузке слепну, вот честное слово, всё серое делается, и звон.

— А ты не расслабляйся. — Я показал на себе: — Ноги напряги, живот тоже, крепко, будто мешок подымаешь. И покряхтывай при этом. Кровь тогда в голове задерживается, и не темнеет.

— Покряхтывать? — переспросил Ерёма.

— Покряхтывать.

Ерёма поглядел на меня с недоверием, но тут же весь напрягся, сжался на ящике и издал звук, от которого Кузьмин, дремавший рядом на чехлах, приподнял с лица пилотку.

— Ты чего?

— Учусь, — важно ответил Ерёма.

— Учись потише.

— А сам-то ты это где взял? — не унимался Ерёма.

— Само вышло. На автопилоте.

— На чём?

— Автопилот — это у бомберов приборка такая, — не открывая глаз, объяснил Кузьмин. — Сама машину ведёт.

— Вот и я про то, — согласился я.

Перед ужином пришёл Гуреев, старший политрук: гимнастёрка в чернильных пятнах, за ухом химический карандаш. Сел на снарядный ящик, разложил на планшете лист.

— Соколов. Мне для боевого листка надо.

— Чего надо?

— Слов твоих. Как ты охотника снял.

Я начал говорить и на третьей фразе понял, что рассказывать-то, в сущности, нечего: увидел, довернул, дал очередь, и все. Гуреев писал, слюнил карандаш, губы у него делались фиолетовые.

— Ты не так, — сказал он. — Ты своими словами.

— Это и есть свои.

— Ну, добро. — Он поглядел на лист, подумал и стал писать сам, и по тому, как быстро пошёл карандаш, я понял, что мои слова там уже кончились. — Ты пойми. Переправа нынче цела. Через неё за ночь пройдут — я не знаю сколько. Тысячи. И они завтра будут живы, и никогда об этом не узнают, потому что их дело идти, а не разбираться. А в листке будет написано.

Он подул на лист.

— Коряво выходит, — сказал он. — Я не Симонов.

И ушёл, неся лист на вытянутых руках, чтоб не смазать.

К вечеру привезли того, с тузом.

Он всё-таки сел на брюхо на нашей стороне, за балкой, и пехота его взяла. Сам лётчик обгорел, его увезли в санбат, а от машины оружейники натащили всякого добра. Кусок фонаря с размалёванной стороны достался нашим.

Клава притащила обломок к капонирам, и все ходили смотреть. Оргстекло у немца было толще нашего и желтее, и об этом немедленно завязался спор: одни говорили, что такое лучше держит и на портсигар в самый раз, другие — что оно ломкое и на морозе трещит. Откуда известно про мороз, никто объяснить не смог, но спорили долго.

— Гляди, командир. — Кондрат вертел кусок в чёрных пальцах. — Твой ведь. Ты снял. — Он отколол мне ножом ломоть с краю, где почище. — Держи.

Я взял. Тяжёлый, гладкий, чужой. Тот самый туз.

На ужин была пшёнка с салом, и старшина против обыкновения налил не всем поровну, а по вылетам, из-за чего чуть не вышла ссора с аэродромной командой. Развела Клава: сказала, что кто нынче ленты набивал по три раза, тому тоже кое-что причитается, и старшина, поглядев на её замотанную щёку, спорить не стал.

А после ужина топили баню. Мыло кончилось третьего дня, и мылись золой: Кондрат показал, как это делается — набрать из-под каменки просеянной, развести горячей водой и той водой мылиться. Мылится плохо, зато грязь берёт, и волосы после скрипят под пальцами.

Я сидел внизу, у самой двери, дышал ртом, и день из меня понемногу выходил — вместе с тем, вторым, что подходил сзади-снизу и которого я так и не увидел. Мимо прошлёпал Ерёма, красный как варёный рак, и объявил, что он теперь понял, чем баня лучше всего на свете, но чем именно, объяснить не сумел.

После бани старшина затеял прожарку. Бочку из-под бензина он приспособил под это дело ещё на прошлой стоянке: под ней разводили огонь, внутри на палках развешивали обмундирование, накрывали — и держи. Вошь этого не любит. Мы сидели вокруг в подштанниках, курили, ждали своё, и Ерёма то и дело лез проверять, не пора ли, пока старшина не отогнал его пинком. У кого-то в прошлый раз спеклась гимнастёрка, и эту историю вспоминали каждую прожарку, с новыми подробностями и с разными фамилиями.

Потом все разбрелись — кто спать, кто дописывать письмо — а я остался у коптилки.

Раньше я всё ждал, что проснусь. Ущипну себя — и опять две тысячи двадцать пятый, тесная аудитория, подполковник бубнит с кафедры даты и фамилии, конспект под рукой, а под партой блокнот с самолётами. Ждал каждый день, как отсрочки. А нынче Голубя не стало бы за одну секунду, насовсем, и того, с тузом, не почти стало. Такое не снится.

Я посидел, погонял эту мысль так и этак, поискал в ней подвох. Подвоха не было. Значит, тут и жить, как живут все они: Кондрат, Голубь, Кузьмин, Ерёма, тот тамбовский с горбатых, что сгорел у нас на глазах. Никто из них не ждал, что проснётся.

За спиной Кондрат звякнул ключом по железу и обругал темноту.

Машина моя темнела у капонира, зачехлённая. Заплата Кондрата на плоскости, царапина на фонаре от осколка, свежая дырка от нынешней лобовой — её Кондрат обвёл мелом, чтоб с утра не искать. Я поглядел на неё и вспомнил ни с того ни с сего, как рисовал самолёты. Под партой в блокноте, всё, что летало. Забыл про это напрочь, а тут руки сами захотели.

Клочок обёрточной бумаги нашёлся у старшины — газет было мало, ими дорожили. Я примостился к свету и повёл огрызком карандаша свою машину: обводы, горб фонаря, нос, ту самую заплату. Штрих, другой.

Подсел Ерёма, заглянул через плечо.

— Ух ты, — выдохнул он тихо. — Живая. Как настоящая. — Помолчал, посопел. — Слышь, Сокол. А меня нарисуешь?

— Тебя?

— Ну. Как я у машины стою. — Он смутился, поскрёб затылок. — Домой послать. Матери. Пущай видит: при деле сын, лётчик. — И спохватился, добавил деловито: —