Небесный этюд - Слава Лунич

— Стой прямо. Подбородок выше.

Он встал у крыла, руку на борт, пилотку набок, и замер, боясь дышать. Плечи я ему прибавил. Уши, что торчали из-под пилотки, малость подобрал, но не сильно — чтоб мать всё-таки узнала.

Из темноты подтянулся Лукин с гармонью под мышкой, поглядел, сел рядом и стал ждать. За ним ещё кто-то. Ерёма, не поворачивая головы, сообщил в пространство, что он первый занял.

Карандаш я в тот вечер сточил до половины. Бумаги оставалось листка на два, а желающих набиралось больше, и я прикинул, что надо будет попросить у Гуреева оборотов от старых сводок. Он не жадный, даст.

Глава 10

Пластину я обтачивал третий вечер.

Кусок был хороший — от того «худого» с пиковым тузом, толстый, чуть желтее нашего плекса, ложился в ладонь. Гребёнку я уже сточил, портсигара мне не надо — не курю, махорку Кондрату отдаю — а тут задумал другое. Рамку. Застеклёнку под карточку. Портрет Ерёмы, что рисовал в тот вечер, вышел ладный, парень его матери отослал, но я перед тем срисовал себе набросок на память и захотел убрать под стекло, чтоб не истёрся, не размок. Обточить по краю, огладить, вставить бумагу. Своё, из их стекла.

Напильник, к слову, был не мой. Напильник был старшинский, пропал у него третьего дня, и старшина всю неделю ходил и спрашивал у аэродромной команды, куда девался инструмент, а команда отвечала, что инструмент у них не пропадает, потому что и не заводится. Я помалкивал. У меня-то он оказался честно, через Кондрата, но объяснять это старшине было долго.

Кондрат смотрел, как я вожу напильником, и качал головой.

— Всё бы тебе резать да точить. Другие спят.

— И я посплю.

— Ты последнее время мало спишь.

Мало. Что верно, то верно. Но об этом мы все знали и молчали. Я огладил кромку, сдул стружку, приложил бумагу. Не хватало последней стороны. Докончу завтра.

Завтра выпало лётное.

С рассветом небо стояло чистое, высокое, промытое до самой сини — из тех, что лётчик любит и боится разом. В такое небо хорошо лететь и худо прятаться. Немцу оно тоже на руку.

Задание было не из крупных. Прикрыть своих: пехота держала бугор над излучиной, окапывалась, а над ней с утра повадился ходить немец, кусал с воздуха. Мелкими группами, нахрапом. Нам — отогнать, повисеть, постеречь. Шестёркой. Голубь вёл, я за ним, ниткой за иголкой.

— Дело нехитрое, — сказал Голубь перед вылетом, натягивая перчатки. — Но нехитрое оно, покуда всё гладко. А как немец полезет — тут и гляди в оба. В такой ясноте он из солнца валится, не углядишь.

— Угляжу.

— Ты не зарекайся. — Он поглядел на меня искоса. — Ты, Сокол, последнее время шибко в себе уверен. Раму снял, меня с крючка сдёрнул. Оно, конечно. Только небо этого не любит. Оно уверенных первыми и прибирает.

Я усмехнулся.

Мы встали над бугром, над своими окопами, заходили широкими кругами — то в одну сторону, то в другую, стерегли. Внизу ковырялась пехота, тёмные точки в свежей глине, тянули провода, рыли. Я держал Голубя и крутил головой. Небо было пустое, звонкое, обманчиво-мирное.

Первую пару немец прислал под полдень.

Пара «худых» вывалилась с юга, из-под самого солнца. Голубь их углядел первым, качнул крыльями, повёл нас наперерез. Разошлись, отпугнули, немец в драку не полез — попробовал, куснул и ушёл, оценивал. Так они и делали в те дни: пощупают, посчитают, а после навалятся всерьёз. Мы вернулись на круг. Я думал — вот и всё, повисим да пойдём домой.

А они пришли всерьёз через полчаса.

Не пара — четвёрка, а следом ещё, и все сверху, с превышением, из солнца, как обещал Голубь. Завертелось. Небо разлетелось на куски, и в каждом куске кто-то дрался. Я держался Голубя, стерёг ему хвост, крутил головой до боли в шее. Один заход, другой. Голубь отогнал пару от пехоты, я прикрыл, мы полезли вверх, добрали высоту, свалились обратно. Всё как учили.

Внизу под нами шла работа злая и тесная. «Худые» лезли за пехотой: свалиться, ударить по окопам, по свежей глине, где копошились люди, и вверх, к своим. Мы вклинивались, отпугивали, оттаскивали их от бугра, и всякий раз это стоило высоты, а высоту ЛаГГ выцарапывал обратно тяжело, с кряхтеньем. Раз я поймал одного на выходе, дал короткую, не попал, но тот шарахнулся и бросил заход. Голубь метнулся к Кузьмину, которого зажимали двое, и отогнал.

На развороте мы с Голубем раздвинулись — так бывает, когда обоим надо крутить в разные стороны, чтоб через миг снова сойтись. Я довернул на «худого», что заходил на наших снизу, поймал его в прицел и повёл, примеряясь. Азарт толкнул: догнать, дожать. И на этот доворот, на одну секунду, я забыл про верх.

Тень легла поперёк света. Я её не увидел, а почуял кожей, и было уже поздно; рванул ручку — не успел.

По кабине хлестнуло так, что показалось, будто разорвало саму машину. Фонарь передо мной лопнул изнутри и брызнул веером колючей крошки. Плекс, обломок рамы, что-то ещё — всё это прошло по лицу наотмашь, наискось, слева направо и вниз. В пробитую дыру рвануло встречным воздухом, завыло, понесло по кабине сорванную карту и всякую бумажную дрянь из-под сиденья.

Боли сперва не было. Был тупой толчок, будто ладонью с размаху хлестнули по щеке, и следом тепло. Тёплое поползло, залило левый глаз густо и разом, и левым я перестал видеть — красная муть, и всё. Провёл перчаткой. Кровь.

Потом ожгло надбровье и потянуло наискось через переносицу, вниз по щеке, длинной жгучей полосой, будто провели по лицу калёной проволокой. Я мотнул головой, сбрасывая красное с ресниц правого.

Машину повело. Мотор ещё тянул, но кашлял с перебоем, поймал что-то — осколок ли, пулю — разбираться было некогда. Приборы плыли и двоились, потому что одним глазом мир делается плоский, без глубины. Я тянул ручку одной рукой, другой возил по лицу, чтоб правому осталось хоть что-то, и не сразу разобрал, что ору в маску без слов.

— Сокол! — Голубь, резко, откуда-то сверху. — Сокол, отвечай! Что с тобой?!

— Лицо… — выдавил я. — По фонарю дало. Кровь, глаз… левым не вижу.

В эфире стало тихо. На секунду, может, на две.

— Слушай меня. — Голос у него сел и выровнялся, стал тем