Небесный этюд - Слава Лунич

края и прошивал, стягивал и прошивал, споро, грубо, как штопают, когда штопать надо многих, а времени нет, и за брезентом ждёт ещё десяток таких же. Я считал стежки, сбился, бросил. Игла шла через кожу с тем тихим противным звуком, что не забудешь. Лицо горело. Я глядел одним глазом в брезентовый потолок, в масляный свет лампы, и терпел, потому что другого не оставалось.

— Криво будет, — сказал хирург, не отрываясь. — Красиво тут не сошью, парень. Тут не до красоты. Главное — стянуть, чтоб срослось да не загнило. Заживёт — рубец останется. Через всё лицо. Ты не девка, переживёшь.

— Переживу.

— Вот и молодец. — Он завязал последний узел, отрезал нить. — Повязку носи, не сдирай, не мочи. Дней через десять сниму швы, коли доживёшь. — Он усмехнулся. — Следующий!

Отлёживался я в землянке при медсанбате, в двадцати шагах от перевязочной. Кормили, меняли повязку, кололи от заражения — тем немногим, что было. Лицо под бинтом жило своей жизнью: горело, дёргало, чесалось так, что руки сами лезли, и я подкладывал под щёку ладонь, чтоб во сне не расчесать. Что там делается, я не видел, и это, пожалуй, к лучшему. Знал одно: криво. Хирург зря не скажет.

Есть при этом хотелось зверски. На вторые сутки, как отпустило, я подъедал свою пшёнку и половину чужой, потому что сосед мой по нарам своей не доедал. Молодому телу было наплевать на лицо: ему давай, оно растёт.

Сосед был танкист, механик-водитель, сержант, звали Демьяном. Руки у него были замотаны по локоть — горел и вылезал через люк последним — и лежал он навзничь, потому что на боку кисти немели. Разговаривал Демьян много, начинал издалека и до конца доводил редко: заведёт про то, как их подожгли под самой посадкой, а через две фразы уже про то, что жена его Дуся в позапрошлом году выменяла на базаре козу, и коза оказалась порченая, и вот с той козы всё у них и пошло наперекосяк.

— Слышь, лётчик. Ты грамотный?

— Грамотный.

— Напиши мне. Руки вот. — Он приподнял свои белые култышки и снова уронил. — Второй месяц молчу. Она ж там думает невесть что.

Бумагу выпросили у писаря, карандаш был мой. Диктовал Демьян торжественно, будто в присутствии начальства: «Здравствуйте, многоуважаемая супруга моя Евдокия Тимофеевна, а также детки Валентина и Николай, кланяюсь вам низко из действующей армии». Дальше торжества хватало строчки на три, потом он сбивался и начинал по-человечески: чтоб Дуся не давала соседу телегу, потому как тот её в прошлый раз вернул со сломанным задком, и чтоб Валька не бросала школу, хоть школы там, поди, и нету, и чтоб пимы сушила у печи, а не на печи, а то спекутся.

— Про руки не пиши, — велел он в конце.

— А чего написать?

— Напиши — царапнуло малость. Полежу да вернусь. — Он подумал. — И припиши, что кормят хорошо.

Кормили не хорошо, но я приписал.

Вечером ходячий боец с газетой читал вслух сводку, и вокруг него собирались все, кто мог сесть. Читал он плохо, спотыкался на фамилиях, зато громко. Слушали молча. Потом двое заспорили, где именно проходит теперь линия, и один чертил пальцем по одеялу, а другой говорил, что тот чертит не туда, потому что был там сам и знает.

Про полёты я спросил на третий день фельдшера, что менял мне повязку.

— Летать-то потом дадут? С таким?

Он глянул удивлённо, будто я глупость сморозил.

— А чего не дать? Глаз цел, руки-ноги целы. Заживёт — и летай. — Он хмыкнул. — У нас тут один без ноги летать просился, честное слово. С мордой битой летают, эка невидаль. Лицо не крыло. Заживёт — вернут в часть, там медкомиссия для порядку, и на машину. Ты рубца боишься, что ли?

— Не боюсь.

— И правильно. Рубцом баб не пугают, им это даже… — Он махнул рукой, не докончил, стал заматывать.

Значит, дадут. Отпустило чуть. Небо не отбирали — лишился только гладкого точёного лица. В моё время такое зашили бы иначе, тонко, а после ещё и разгладили, и через год никто бы не нашёл. Тут разглаживать было нечем и некому.

На пятый день приехал Кондрат.

Приехал не по делу — напросился с попуткой, привёз мои вещи из полка. Сел рядом на нары, положил на колени узелок и долго его не развязывал. Я видел его правым глазом и по тому, как он смотрел мимо моего замотанного лица, понял всё и без зеркала.

— Ну, здоров, командир. Напугал ты нас. Голубь пришёл чернее тучи. Довёл, говорит, а сам не знал, доведёт ли.

— Довёл.

— Довёл. — Кондрат покивал, повертел узелок. И, помявшись, спросил неловко, как о неприличном: — Слышь… а покажь. Как тебя раскроило-то. Все в полку гадают.

Я не стал ломаться. Поддел ногтем край бинта у виска, отлепил присохшее — потянуло, дёрнуло болью — отвёл повязку с левой половины, приоткрыл. Не всю, чуть. Ровно чтоб видел.

Кондрат смотрел молча и долго. Потом сглотнул и полез за кисетом, хотя курить в землянке было нельзя, и он это знал получше меня.

— Да-а, — протянул тихо. — Знатно. Через всё, вправду. Заживёт — рубец будет во. На всю жизнь.

— Криво зашили. Некогда им ровно.

— Криво, да живо. Оно, командир, важнее. — Он всё смотрел. — А ведь ладный ты был парень. Ну.

Он отвёл наконец глаза и стал развязывать узелок, дёргая узлы грубее, чем надо. Я прилепил бинт обратно, прижал ладонью.

На нары легли планшет, бритва, кусок мыла в тряпице и та самая пластина — три стороны гладкие, четвёртая сырая. Я взял её в руки. Гладкая, прозрачная, чуть желтоватая, из фонаря того «худого». За напильником не полез. Ни в тот день, ни назавтра.

Кондрат посидел ещё. Рассказал полковые новости: кто летал, кого потрепало, что Ерёма про меня всё выспрашивает и рвётся навестить, да Батя не пустил, служба. Что Голубь молчит, но каждый вечер спрашивает у санинструктора по телефону, как я. Что старшинский напильник нашёлся у Лукина в гармони, куда попал неведомо как, и Лукин теперь ходит оскорблённый, потому что его при всех обозвали сорокой.

Обычные вести. Я слушал одним ухом.

Прадед про такое не рассказывал. Про сбитых рассказывал, про горелых, про то, как страшно, а про это — как лицо кроят стеклом от своего же фонаря — нет, не помню, чтоб рассказывал. Может, и было у кого. У него самого — нет. Лицо у прадеда, сколько его на карточках помню, было целое. Гладкое, без меток.