Небесный этюд - Слава Лунич

Лукин затих, отложил гармонь и сел, низко опустив голову. Я поднялся, кивнул Кондрату и двинулся в хату. Дал себе приказ отрубиться и не мусолить без конца то, что уже случилось. Он тогда улыбнулся одними лишь губами, а глаза холодные, будто знал, на что идет. Хватит!

Голубь прав. Нельзя оставлять своих из слепой прихоти. Мертвым уже все равно.

Глава 8

Два дня водили горбатых — без потерь. На третий сидели с Голубём у КП после обеда. Лётного задания не было — над передним краем висела рваная облачность, для большой группы погода дрянь, а мелочи сидеть да ждать. Голубь щурился на небо, недовольный, как кот, которого не пустили на двор.

— Немец в такую погоду обнаглеет, — сказал он. — Разведчик полезет. Под облаками ходить будет, корректировать.

— Так его в такую погоду и брать, — сказал я. — Одного. Парой. Из облаков вывалиться, ударить и назад в облака. Пока его прикрытие проспит.

Сказал и осёкся. Это было не отсюда. Это была немецкая манера, охотничья, та, что у нас переймут позже, много позже, и о которой прадед рассказывал как о чём-то, до чего своим умом дошли не сразу и не задёшево. А я выложил её просто так, будто болтая про погоду.

Голубь глянул на меня искоса. Долгим тем взглядом, каким глядел Батя.

— Из облаков, — повторил он. — Ударить и уйти.

— Ну… — Я пожал плечами. — Так вроде складно выходит. Он тихоход, мы быстрые. Чего с ним в карусель играть.

— В карусель с «рамой» играть — себя погубить, — задумчиво сказал Голубь. — У ней стрелки во все стороны, обзор круговой. Полезешь на вираж — она тебя и снимет. Это верно. — Он помолчал. — А вот из-за облака, разом… — Он затянулся, встал. — Пойду к Бате.

Спустя несколько секунд я тихонько прошел за ним, очень уж хотелось узнать из первых уст, как мою тактическую зарисовку воспримут. Батя пускать не хотел.

Я слышал через открытое окно хаты, как они там переговаривались — не ссорились, а притирались, как мужики притираются к делу, за которое отвечать головой.

— Не по уставу, — ворчал Батя. — Пара ушла — и с концами, случись что, я даже не узнаю, где искать.

— Двоих потерять — не шестерых, — отвечал Голубь ровно. — А одну «раму» свалить — считай, налёт сорвал. Она ж корректирует. За ней бомберы придут, батарея ударит. Сниму её — сколько наших на земле целы останутся.

Помолчали. Скрипнул табурет.

— Кого возьмёшь?

— Сокола.

— Салагу?

— Он не салага уже. Стреляет чисто, за мной ходит как пришитый. И глаз у него… — Голубь запнулся, подбирая. — Видит наперёд. Идею вот эту он подкинул.

Тишина. Я стоял под окном, боясь дышать. Как знать, может оно у лучшему обернется, если я почаще буду такие идеи подкидывать?

— Он подкинул, — повторил Батя. И хмыкнул. — Самородок. Ладно. Пара. Один заход, одна цель. Не вышло — домой, в драку не лезть. Головой отвечаешь, Голубь.

Готовились недолго. Кондрат, услыхав, что идём вдвоём на вольный поиск, только хмыкнул да покачал головой, полез перепроверять всё по третьему разу — заправку, ленты, давление. Ворчал под нос, что двое над чужой стороной — это как босиком по стерне, вроде и идёшь, а с каждым шагом все больше колется.

— Патроны экономь, — бурчал он, затягивая лючок. — Одна очередь, слышь? Не поливай. У «рамы» брюхо мягкое, по моторам бей, по кабине. Порвёшь ленту зря — второй раз зайти нечем будет.

— Ты-то откуда «раму» знаешь?

— Я, командир, не первый год у самолётов. — Он выпрямился, посмотрел на меня снизу. — Я их насмотрелся, гадов. И как горят, и как уходят. Ты гляди в оба. «Рама» — не «худой», она смирная с виду, а куснёт — не рад будешь.

До вылета выпало минут пятнадцать. Я отошёл за капонир, сел на плащ-палатку. Спать не хотелось — под рёбрами свербело, как перед экзаменом, к которому готов и всё равно потряхивает. Достал из кармана тот кусок оргстекла. С прошлого раза он так и лежал недоделанный — в тот вечер, после горбатых, я не смог взяться за напильник. А сейчас взялся. Кондрат напильник дал загодя, я приладил стекляшку на колене и повёл по кромке с потягом, чтоб не сколоть. Белая стружка ложилась на галифе. Работа тихая, ладная, руки при деле. Гребёнка выходила кривоватая, зубья вразнобой, но своя. Из их стекла. Мы их бьём.

— Сокол! — крикнул от машин Кондрат. — Голубь выруливает!

Я сдул стружку, сунул недоделанную гребёнку в карман. Закончу вечером. Если будет вечер.

Взлетели парой. Он впереди, я сзади и чуть выше — ниткой за иголкой, как приросли за эти недели.

Земля ушла вниз, рассыпалась квадратами. Облачность висела рвано — то плотный серый войлок, то дыра, а в дыру проглядывала земля, дороги, дымы. Мы подбирались к нижней кромке облаков, чтоб идти под прикрытием ваты, и в любой миг нырнуть.

Дон блеснул слева и ушёл под крыло мутной лентой. За ним — та сторона. Знакомая уже, сколько раз хожена: переправа, серые ниточки дорог, редкие дымки. Мы шли вдоль переднего края, у той невидимой черты, где наши окопы упирались в немецкие, и высматривали.

— Смотри низ, — сказал Голубь в наушниках, негромко. — Она внизу ходит, у земли. Круги нарезает над нашими окопами. Ищи двухвостую чёрточку.

Небо было пустое, обманчиво-мирное. Где-то там сидели в окопах люди, задирали головы, ждали — не покажется ли та самая двухвостая, после которой жди беды. Странное дело: я искал её не как цель в небе, а как ту, что несёт смерть вниз. Первый раз довелось с воздуха защищать тех, кто на земле.

Первый заход был пустой. Пошли вдоль реки до дальней излучины — никого.

Вот мелькнули впереди точки, я напрягся. Но разве это возможно? Голубь же сказал просматривать низ, а эти вон поверху идут. Оказались наши, пара «яков» с соседнего аэродрома шла выше. Разошлись, не мешая друг другу. Развернулись, легли обратным курсом, забрали повыше, к самой кромке облаков. Голубь молчал, только водил машину плавно, экономно, берёг высоту и бензин. Не рыскал, не суетился. Охотник ждёт. Охотник не мечется по небу, выглядывая добычу — он идёт спокойно и даёт добыче самой себя показать.

И на втором заходе я её увидел.

— Есть, — выдохнул я в маску. — Внизу, слева. У излучины. Двухвостая.

Она шла низко, метрах на восьмистах, у самой земли, спокойно, нагло — ходила ленивым кругом над нашими окопами, высматривала,