Севастополь 1941 - Евгений Миров

— Сколько?

— Двенадцать метров. Восемь пар рук — три ходки.

— Восемь пар рук на открытом бетоне. — Он произносит это медленно, чтобы я услышал своё предложение чужим голосом. — Ты просишь меня поднять шестнадцать человек и погнать их туда, где сейчас ляжет следующая серия.

— Да.

Он поднимает голову, смотрит на стенку, на выступ, на расстояние — и я вижу по его лицу ту самую секунду, когда старшина считает не носилки, а людей, которых он выгонит на открытое место под второй заход. Секунда длинная. За неё в мире успевает произойти многое: где-то у другого берега бьёт зенитка, кто-то на стенке зовёт санитара, а тень от крыла проходит по воде между нами и городом.

— Носилочная команда — на стенку! За выступ! — Его окрик катится вдоль палубы от плеча к плечу. — Бегом и пригнувшись! Гуляев — у сходней, считаешь!

Восемь человек уходят по сходням вниз, пригибаясь, а я остаюсь у планширя, встав на одно колено: отсюда мне видно и палубу, и стенку, и небо над мысом, и я делаю то, чему меня учили двадцать лет, — считаю.

— Первая пара — крайние два, у самой воды! Вторая — от машины! Не бери с середины, разорвёшь ряд!

Они бегут. Носилки плывут на согнутых руках, низко, почти волоком, и первая пара достаёт до выступа за двенадцать секунд. Я считаю секунды вслух: счёт вслух — единственное, чем можно унять человека, который бежит по голому бетону.

— Восемь. Девять. Дошли. Обратно, не выпрямляясь!

Вторая ходка выходит хуже. У одной рамы соскальзывает лямка, задний ловит жердь незащищённой ладонью на самом ходу, ему рвёт кожу между большим и указательным, и он добегает уже с чёрным от крови кулаком, но раму не роняет и назад бежит тем же путём. Раненый на этой раме всю дорогу молчит, а за выступом вдруг принимается частить, торопливо и непонятно, и его перестают слушать: несут следующего.

После третьей ходки над бухтой становится пусто. Тройка ушла за мыс разворачиваться, зенитки бьют вразнобой и не по ней, и в эту дыру в звуке сразу вваливается всё, что до сих пор не было слышно: вода у стенки, кашель, кто-то считает рамы за выступом. Я схожу по сходням и сажусь на корточки в конце ряда, спиной к кладке. Минуты три. Может, четыре.

За выступом пахнет мокрым кирпичом, соляркой и карболкой; поверх всего висит тяжёлый жилой дух полусотни лежащих людей, от которого сразу тяжелеют веки. Кладка холодная, и я вжимаюсь в неё лопатками там, где вжиматься уже незачем: тело Гуляева ниже моего прежнего и до сих пор промахивается мимо углов в обе стороны.

Бондарь оказывается рядом на одном колене раньше, чем я успеваю его позвать. Таз он ставит прямо на бетон и придерживает сапогом, будто под ним всё ещё качает.

— Руки.

— Там носилки.

— Носилки за кирпичом, а ты — под ним. — Он уже разрезает мои бинты ножницами, заводя тупую браншу под марлю плашмя. — Пока они разворачиваются, у меня четыре минуты и одна пара рук на всю стенку. Терпи молча, я считаю не тебя.

Марля прилипла к ссадинам; когда санитар поднимает первый слой, кожа тянется следом, и вместе с нею тянется что-то глубже кожи, до самого запястья. Я втягиваю воздух через зубы и перевожу вес на другую ногу, потому что боль всегда просит куда-то деться.

— Вот теперь похоже, что больно. — Дейнека сидит в двух шагах, привалившись перевязью к кладке, и наконец находит, чем поквитаться. — А то с утра каменный ходит, будто ему чужие ладони прислали посылкой.

— На свою руку смотри.

— Я её уже видел. Ничего интересного. — Он всё-таки косится на мои и морщится, будто содрали ему. — А это интересно. Это не моё.

Бондарь льёт тёплую воду тонкой струёй, и первые секунды это почти хорошо: тепло входит в ободранное мясо, как в дом. Потом вода добирается туда, где кожи нет совсем, и хорошо кончается. Смола сходит серыми разводами. Из правой санитар вытаскивает три коротких волокна, каждое подхватывает кончиком пинцета и тянет медленно, чтобы не оборвать; на третьем я перестаю смотреть и упираюсь взглядом в верхний ряд кирпича. Напоследок он кладёт чистую марлю и обматывает обе, оставляя сгибы пальцев открытыми.

— До ночи не мочить. Марля потемнеет или пальцы начнут неметь — идёшь ко мне, а не к лебёдке.

— На корабле не мочить. — Я поднимаю руки и поворачиваю их так, чтобы он сам увидел, сколько на них сейчас держится работы. — Кругом вода, внизу вода, сверху брызги. Скажи, как.

— Придумай способ. Ты у нас на выдумку богатый. — Бондарь уводит концы к запястью и затягивает их там, подальше от раны. — Ночью же сообразил, как мину от борта отвести.

— Перчатки.

— Сухие найдёшь — надевай поверх. Вёсла и линь голой повязкой не трогать. — Он придерживает мою кисть ещё секунду, прежде чем отпустить, и отпускает не сразу, а сначала посмотрев вверх, на пустое пока небо. — И запомни, Гуляев: рука заживает, только пока ты ей ничего не доказываешь.

Ковтун сидит на корточках с той стороны таза, подтягивая злополучные штаны.

— Записать эти слова? Карандаша нет, но я запомню наизусть и буду напоминать.

— Лебёдка как?

— Собачка цела, край зуба слизан, но держит. Ночью проверял, при тебе же. — Он загибает пальцы, передразнивая боцмана, и на третьем сбивается, потому что за мысом снова набирает.

Тройка машин заходит на второй круг над бухтой, и по звуку я понимаю, что этот заход будет вдоль стенки, а не поперёк. Мотор тянет ровнее, ниже, без изменения тона — они не ищут цель, они уже её выбрали.

Я иду по сходням вверх, потому что снизу, из-за кирпича, не видно ничего, кроме кирпича, а сверху видно всё.

— Стоять! — Я перегибаюсь через планширь и бью по нему предплечьем, чтобы звук дошёл до тех, кто под гулом не слышит слов. — Всем лечь, где стоите! Не бежать!

Палуба и стенка ложатся. Кто-то у машины всё равно бежит. Человек в замасленной телогрейке, шофёр второй полуторки, бросается к кабине — не от страха, а потому, что там его машина, а в кузове уже лежат восемь человек и он их не оставит. Сверху он виден мне весь: немолодой, тяжёлый на ногу, бежит вразвалку, как бегают те, кто весь день сидит. На бегу он одной рукой придерживает картуз.

Он успевает добежать. Он даже успевает открыть дверцу.