Севастополь 1941 - Евгений Миров

Глава 3

Гул за кормой уходит вбок. Он не тает и не отстаёт — он смещается, забирает к берегу, и через полминуты его уже слышно не с воды, а из-за склона, оттуда, где город. Тот, кто сидел в стеклянном носу, посмотрел на нас и решил, что мы не стоим захода: у него дальше по маршруту есть цель побольше.

Палуба выдыхает не сразу. Сигнальщик ещё держит бинокль на пустом месте за кормой, и только когда над берегом встаёт первый далёкий столб, руки на палубе начинают шевелиться снова.

Гринько снимает мою руку с холодного леера прежде, чем я успеваю понять, что держусь за него всей повязкой. Пальцы разжимаются с задержкой, как чужие, и на крашеном железе остаётся тёмный влажный отпечаток — не пота, а того, что пропитало марлю за ночь.

— От леера. — Он переставляет меня ближе к надстройке и загораживает собой борт, но смотрит при этом вверх, вдоль мачты, и опускает глаза не раньше, чем осматривает всё небо от кормы до солнца. Палуба уходит из-под сапог; хватка на моём локте от этого лишь твердеет. — Вернётся — тебя первым с борта снесёт. Хочешь проверить, держишься ли ты одной содранной кожей?

— На молу остались лежачие. — Я пережидаю крен плечом о железо и опять поворачиваюсь к корме, где мол уже ушёл в серое и различается по одной неровной верхней кромке.

— Потому и вернёмся ночью, а не будем светить им кораблём под носом у берега. — Гринько ловит мой взгляд, направленный мимо него, и закрывает лебёдку плечом, как закрывают дверь перед тем, кто уже шагнул. — Ты его видел? Он нас видел тоже. Просто у него сегодня дела поважнее одного тральщика, а завтра может не быть. Сдай вахту и не лезь к лебёдке.

— Я не лезу к лебёдке.

— Ты стоял возле неё всю вторую половину ночи. — Он опускает мою руку, но запястья не отпускает. — Я тоже считаю, Гуляев. Просто вслух не кричу.

Ковтун появляется из люка, придерживая штаны без ремня; ремень ушёл ночью на чужую руку и обратно не вернулся.

— Дейнека лёг. — Он подтягивает штаны выше и придерживает их локтем, освобождая обе кисти. — Ругался лёжа, значит, живой.

— Лебёдка твоя до смены. — Гринько загибает ему три пальца, по одному, вбивая каждый, как гвоздь. — Собачка, барабан, линь.

Под рёбрами сводит пустотой, и я вспоминаю, что с той минуты, как открыл глаза в чужом теле, не ел и не пил по-настоящему. Тело, в котором я теперь живу, голодало и до меня.

— Сначала руки. — Бондарь возникает за спиной Гринько, уже разматывая свежий бинт, и тут же опускает его обратно в сумку, потому что снизу зовут по второму разу. — Или после. Дейнеке шины наложу перед берегом, ему нельзя ждать. Ты подождёшь.

— Подожду.

— Ты не подождёшь, ты забудешь. — Он уходит к люку, на ходу оглядываясь. — Найду сам.

— Наверх оба. — Гринько уже на трапе, и голова его на уровне палубы. — Подходим.

Тральщик входит в бухту в том сером часе, когда вода ещё не отделилась от берега, а берег уже отделился от неба. Севастополь открывается боком: сначала мачты у стенки, за ними ряд разбитых окон в доме над спуском, и уже под ними сама стенка с натёками мазута. Дым поднимается в трёх местах и никуда не уходит — воздух держит его над водой ровными полосами. Я смотрю на этот город, как смотрят на карту, которую всю жизнь помнил другой, и ловлю себя на том, что ищу глазами то, чего здесь ещё нет и не будет много лет.

На повороте открывается то, что ночью прошли в темноте: у дальней стенки сидит на грунте транспорт, задрав корму, и палубу ему уже разобрали до шпангоутов. Идущий у моего плеча называет судно по имени, коротко, как называют знакомого, о котором больше говорить нечего.

Швартуемся кормой к стенке. Сходни ложатся с глухим стуком, дерево прогибается и отдаёт в подошвы, и работа начинается сразу, без паузы: снизу подают носилки, наверху их принимают в четыре руки и ведут по сходням до площадки.

На площадке стоят две полуторки. Третьего грузовика нет.

— Шестьдесят один, — считает Бондарь у люка, не поднимая головы. — Носилочных сорок четыре.

— Машин две. — Гринько роняет это в сторону берега, не санитару, и по тому, как ровно у него выходит, ясно: третью обещали, за третью кто-то отвечал, и спрашивать сейчас не с кого.

— Значит, часть полежит на стенке.

Вниз по сходням Гринько всё-таки посылает Ковтуна — узнать. Тот возвращается с лицом человека, пришедшего с пустыми руками.

— Машина у госпиталя, второй рейс с Корабельной. Сказали, к десяти будет. — Он вытирает руку о штаны, словно трогал что-то грязное. — И сказали спокойно, товарищ боцман. Будто до десяти тут все полежат и ничего с ними не сделается.

— С ними ничего и не сделается, если полежат в тени и по счёту. — Гринько не повышает голоса. — Иди на лебёдку.

Первую машину я набираю сам. Это выходит само собой: у борта стоят трое, никто из них не считает, а я считаю с той минуты, как открыл глаза, и молчать оказывается труднее, чем распорядиться.

— Тяжёлых вперёд. Живот, грудь, голова — в первую. Остальные ждут вторую.

Порядок правильный. Он правильный на любом флоте и в любом году: сначала тот, кто ближе к смерти. Двадцать лет я расставлял по этому счёту людей у трапа, шлюпки на воде и очередь в лазарет, и счёт ни разу меня не подвёл.

Носилки идут в кузов по моему слову. Живот, живот, грудь. Кто-то из носильщиков на второй раме поднимает голову, будто хочет сказать, но у него на руках вес, и он проносит вес мимо.

Машина уходит вверх по спуску, воя на первой передаче. На середине подъёма шофёр не попадает в передачу, машина проседает назад на полкорпуса, и вся стенка на секунду поворачивает туда головы. Он всё-таки берёт подъём и скрывается за домом с разбитыми окнами.

— Спуск. — Гринько говорит это не мне, а куда-то в сторону выступа, и оттого хуже. — На спуске её вот так кидает каждый раз. Внизу булыжник, дальше выбоина, потом она ловит передачу. Тяжёлого с животом на спуске везти нельзя. Тяжёлого кладут во вторую, вторая идёт кругом, через Корабельную, там ровно. На двадцать минут дольше и живой.

Я стою и считаю то, что уже уехало. Три рамы. Живот, живот, грудь.

— Я не знал про спуск.

— Ты не спросил. — Он всё-таки