Четыре выдумки - Александр Фрост

Фамилию господина швейцар знал, но выговорил не сразу, а выговорив, посмотрел на Морозова с испугом.

Фамилия была из тех, что печатают в газетах под сообщениями о заседаниях: действительный статский советник, служащий в одном из министерских департаментов, человек женатый, с четырьмя детьми и с положением, которое рушится от одной карточки.

Морозов записал её в тетрадь, обвёл и подписал сбоку: «Не трогать до последнего. Иначе дело закроют сверху».

С Вельяминовым он объяснился в тот же день — коротко и без фамилий.

— Ваше превосходительство. В деле фотографа обнаружилось обстоятельство, о котором я обязан вас предупредить прежде, чем оно попадёт в бумагу. Покойный получал деньги от лиц, чьи карточки держал у себя. Одно из этих лиц — особа с положением, служащая по министерству.

Вельяминов очень аккуратно положил перо.

— Фамилию не называйте, — сказал он.

— И не собирался.

— Правильно. — Начальник отделения помолчал. — Морозов, я вам скажу, как оно бывает, потому что вы человек новый в столице. Ежели такая фамилия попадёт в производство, дело у нас с вами заберут в двадцать четыре часа. Не закроют — заберут, и передадут туда, где его будут вести полтора года и не доведут. Поэтому: пока эта особа не подозреваемая, её в деле нет. Если станет подозреваемой — придёте ко мне, и мы будем думать вдвоём, как это писать.

— Слушаюсь.

— И вот ещё что. — Вельяминов поглядел на него поверх очков. — Я вас за девять месяцев изучил. Вы сейчас думаете: а не эта ли особа фотографа и придушила. Так вот, думайте, но проверяйте втрое против обыкновенного. Люди с положением, Морозов, редко душат своими руками. У них для этого есть люди без положения.

Затем Морозов поехал на Кирочную.

Вдова приняла его в гостиной, где пахло вербеной и было очень чисто. Она оказалась некрасивой и обаятельной — из тех женщин, чьё лицо через десять минут разговора начинает нравиться, — и держалась спокойно ровно до третьего вопроса.

— Софья Никитична. Девятнадцатого сентября, в четверг, около восьми вечера, вы были в фотографическом ателье Риделя на Невском.

Она посмотрела на свои руки.

— Была, — сказала она.

— Зачем?

— Я снималась у него весной, — сказала она. — Приходила спросить, готовы ли карточки.

— В восемь часов вечера? Ателье закрывается в семь.

Тарусова молчала.

— Софья Никитична, — сказал Морозов, — я скажу вам сейчас то, что редко говорю. У вас есть ровно один шанс не быть обвинённой в убийстве, и шанс этот — рассказать мне, как было. Я знаю про коробку. Я знаю, чем занимался покойный. Я знаю, кто у вас бывает по вторникам, четвергам и субботам, и, поверьте, эта фамилия интересует меня меньше всего на свете: у меня в производстве убийство, а не нравственность.

Она подняла на него глаза — и он увидел, что она не столько испугана, сколько измучена.

— Он требовал ещё, — сказала она.

И рассказала.

Весной она действительно снималась. Не одна. Ридель уговорил: «карточку в частном роде, для памяти», и сделал шесть снимков, из которых на четырёх с нею был он — тот, чью фамилию печатают в газетах.

Дальше пошло по заведённому. В мае фотограф пригласил её «повидаться» и показал альбом. Она заплатила триста. В июле — ещё пятьсот. В сентябре он пригласил в третий раз и назвал новую цифру: полторы тысячи.

— У меня их нет, — сказала Тарусова. — У меня доходу две тысячи в год.

— И вы пошли к нему девятнадцатого.

— Я пошла его просить, — сказала она. — Я просила отдать негативы за то, что уже уплачено. Я говорила, что больше не могу. Он был вежлив. Он сказал: Софья Никитична, вы женщина умная, вы понимаете, что вещь эта дорожает.

— Что было дальше?

— Дальше я его умоляла, — сказала она ровно. — Я стояла перед ним на коленях в его приёмной, если вам угодно знать. Он поднял меня, дал воды и сказал: приходите через месяц, авось сойдёмся на тысяче. И я ушла.

— В котором часу?

— В четверть девятого. Я вышла и взяла извозчика.

Морозов помолчал.

— Софья Никитична. Кому вы об этом рассказывали?

— Никому, — сказала она и вдруг остановилась.

Морозов ждал.

— Я рассказала, — сказала она. — Я забыла — потому что это было не как рассказ. В августе, на именинах у Ланских, ко мне подсел господин. Немолодой, очень любезный. Мы говорили о пустяках, а после он сказал: сударыня, у вас лицо человека, которого кто-то держит за горло. И я... — Она прижала пальцы к вискам. — Я не знаю, отчего я ему сказала. Он спрашивал так, будто уже всё знал. Я рассказала про Риделя и про карточки. Не имён, нет. Просто — что есть фотограф, который берёт деньги.

— И он что?

— Он сказал: не платите ему больше. И перевёл разговор на погоду.

— Опишите его.

Она описала — и описала так, как описывали до неё Митрохин,