Четыре выдумки - Александр Фрост

Как ты у меня в тот вечер сидел, так с той поры и нету. — Она обернулась. — Александр Петрович, я тебе прямо скажу, а ты уж думай. Он не приходит не оттого, что ты ему разонравился. Он не приходит оттого, что ему больше незачем: он про тебя всё узнал, что хотел.

Через неделю, в середине октября, Вельяминов вызвал его к себе — не по делу, вечером, когда отделение уже пустело.

Он молча подвинул через стол лист.

Это было отношение из департамента полиции: с бланком, с номером, с просьбой сообщить сведения о чиновнике для поручений Морозове Александре Петровиче — послужной список, аттестации, характер, поведение, круг знакомств, а также «свѣдѣнія о состояніи здоровья, ежели таковыя имѣются».

— Пришло сегодня, — сказал Вельяминов. — По форме. За подписью, которая ничего не значит: так подписывают, когда справляются не для себя.

Морозов прочёл дважды.

— Что вы ответили, ваше превосходительство?

— Ещё не отвечал, — сказал Вельяминов. — Отвечу к пятнице, и отвечу хорошо: аттестации у вас блестящие, дел раскрыто больше, чем у всего отделения вместе. — Он снял очки, и лицо у него было усталое и злое. — Только вы, Морозов, не радуйтесь. Я двадцать два года служу и такие бумаги видел раз пять. И всякий раз это означало одно и то же.

— Что?

— Что вами интересуются не затем, чтобы наградить, — сказал Вельяминов. — Про человека, которого хотят наградить, спрашивают у начальства устно, за обедом. А когда о нём запрашивают бумагой, с графой о здоровье, — значит, кому-то нужно решить, что с ним делать дальше.

Морозов шёл домой пешком, по Офицерской, в мокрой октябрьской темноте, и складывал последний за этот год порядок вещей.

За десять месяцев он выучил этот город, эту службу и этот век. Он раскрыл шесть дел и одно из них — впервые за всё время — раскрыл вопреки тому, кто ему помогал. Он нашёл человека, который девять лет назад проснулся чужим в чужом теле, и знает теперь два правила из трёх. У него есть тетрадь, в которой сорок восемь номеров и тридцать девять имён; есть чужая пуговица, парная к той, что лежала в декабре на полу его комнаты; есть застёжка с оленьей мордой, которая светится в темноте.

И есть три силы, которые о нём знают.

Первая — Иван Иванович, который девять месяцев справлялся, ест ли он и спит ли, а после перестал спрашивать, потому что узнал всё, что хотел.

Вторая — лондонская фирма, у которой он в мае забрал приказчика, а в сентябре — второго, и которая, надо думать, уже составила о нём мнение.

А третья только что легла на стол его начальника — с бланком, с номером и с графой о здоровье.

Морозов остановился у своего подъезда на Свечном, поднял голову и посмотрел на тёмное окно четвёртого этажа, за которым лежали в ящике тетрадь и застёжка.

Десять месяцев назад он очнулся на полу этой комнаты и первым делом стал читать место, а не себя. Теперь читать приходилось себя, и читалось скверно: со стороны он выглядел как чиновник, у которого слишком много раскрытий, слишком мало объяснений и слишком странные знакомства.

Такого чиновника, подумал он, в любом веке решают куда-нибудь деть.

Он поднялся к себе, зажёг лампу и сел писать — не рапорт, а письмо, которое обдумывал третий день: короткое, вежливое, без подписи и без обратного адреса, для передачи через свечную лавку, которой больше нет, через кузню, которой больше нет, и через дом, которого больше нет.

Письмо было в одну строку:

«Иван Иванович. Нам надобно поговорить ещё раз, и на этот раз спрашивать буду я».

Отослать его было некуда, и Морозов знал это, когда писал.

Он положил листок в тетрадь, к пуговицам, и погасил лампу.

Ответ пришёл через одиннадцать дней. Но это, как говорится, уже другая история — и началась она с того, что в первых числах ноября чиновника для поручений Морозова А. П. вызвали в департамент полиции.