Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

— Ана мish моsallah! — выкрикнул он теперь уже по-арабски, коверкая слова от волнения. — Ана лязим эль-муса-ада! Мне нужна помощь!

Третья стрела прошла ещё ближе, чиркнув по воздуху у самого уха с тем особым, ни на что не похожим свистящим звуком, который, как он потом будет вспоминать, врезался ему в память сильнее, чем сам страх. Но выстрелов больше не последовало — вместо этого над колонной раздался новый окрик, властный, отрывистый, явно принадлежавший кому-то из старших, и лучники, повинуясь этому голосу, опустили оружие, хотя тетивы не спустили и продолжали держать его на прицеле, готовые в любой момент возобновить стрельбу.

К нему, разбрызгивая сапогами (а точнее, как он теперь разглядел, кожаными сандалиями с высокой шнуровкой) горячий песок, подошли сразу трое: двое нубийских воинов с копьями наизготовку и третий — судя по всему, тот самый, чей голос остановил стрельбу, — человек иного, куда более примечательного облика.

IV

Он был невысок, коренаст, с обнажённым, лоснящимся от масла или пота торсом, перепоясанным полотняным передником в мелкую складку — тем самым коротким килтом-схенти, который Мохов видел десятки, если не сотни раз на музейных барельефах и в учебниках отца, но который сейчас, надетый на живого, дышащего, потного человека, стоящего в трёх шагах от него с бронзовым кинжалом на поясе, произвёл на него эффект куда более сокрушительный, чем любая находка за все годы его полевой карьеры. На запястье незнакомца поблёскивал широкий медный браслет; коротко остриженные волосы прикрывал полотняный платок-немес — тот самый, что обычно ассоциировался в массовой культуре исключительно с царскими особами, но который, как теперь становилось ясно наблюдательному Мохову, в куда более скромном исполнении, без золотых полос, носили, судя по всему, и люди рангом пониже, отвечавшие за организацию подобных караванов.

Человек оглядел его с ног до головы с тем выражением, в котором смешивались настороженность, брезгливость и откровенное, нескрываемое замешательство — примерно так, как смотрел бы современный полицейский патруль на голого по пояс, покрытого коркой соли и пыли иностранца, вываливающегося из ниоткуда посреди пустыни без единого документа. Затем что-то произнёс — коротко, требовательно, явно задавая вопрос.

Мохов замер.

Он не понял ни единого слова — и в этом не было ничего удивительного, потому что арабский, на котором он только что пытался объясниться, действительно не имел ничего общего с тем, что он сейчас услышал. Но было в этой речи нечто иное, куда более тревожащее: странная, необъяснимая узнаваемость отдельных звуковых блоков, ритмика, интонационные переходы — то самое ощущение, какое испытывает человек, слышащий издалека знакомую мелодию, слова которой он никак не может разобрать. И только когда собеседник, не дождавшись ответа, повторил вопрос чуть медленнее, выделяя, видимо, отдельные слова, Мохов, к собственному ужасу, различил среди набора непонятных звуков нечто похожее на детерминативно-смысловую конструкцию, которую он за десять лет работы с иероглифическими текстами выучил разбирать не хуже родного языка: сочетание, которое в письменной, канонической форме передавалось бы знаками “человек” и “чужая земля” — то, что в академических переводах принято передавать словом “чужеземец”.

Холодная испарина, не имевшая ничего общего с полуденным зноем, выступила у него на спине.

“Этого не может быть, — подумал он, чувствуя, как земля под ногами будто становится зыбкой. — Это невозможно физически. Мёртвый язык не звучит вслух живой человеческой речью спустя четыре тысячи лет”.

Но собеседник смотрел на него, ожидая ответа, копья с бронзовыми наконечниками по-прежнему были направлены ему в грудь, и раздумывать было решительно некогда.

Он попытался — неуклюже, спотыкаясь, вспоминая грамматические конструкции, которые всю жизнь читал только глазами, с листа, никогда прежде не проговаривая их вслух в разговорном, а не декламационном регистре, — составить фразу на древнеегипетском.

— Я… — он замялся, подбирая формулу, — я не враг вам. Я заблудился.

Получилось коряво, с чудовищным, как он сам понимал, произношением — реконструированная египтология умеет более или менее уверенно восстановить консонантный костяк слов, но не имеет ни малейшего понятия о том, как в действительности звучали гласные, интонации, тембр живой речи, — но, судя по тому, как вздрогнул и слегка отступил его собеседник, а один из воинов позади него что-то испуганно пробормотал, эффект от его слов был прямо противоположен ожидаемому: не облегчение, а ещё большая настороженность, граничащая с суеверным ужасом.

V

За те несколько минут, что последовали за этим первым, невероятным обменом фразами, Мохов успел пережить, вероятно, больше противоречивых догадок о собственной участи, чем за всю предыдущую жизнь.

Его обыскали — грубо, торопливо, явно опасаясь спрятанного оружия, — ощупали бриджи, стянули и придирчиво осмотрели ботинки, что вызвало у обыскивавших нескрываемое изумление: судя по тому, как они мяли резиновую подошву и цокали языками, ничего подобного им прежде видеть не доводилось. Один из воинов осторожно, будто опасаясь ожога, тронул пальцем ярко-оранжевую нашивку на боковом кармане бриджей — единственное на всём его теле пятно неестественного, химического цвета, какого в этом мире, судя по всему, попросту не существовало.

Позже, восстанавливая в памяти этот эпизод уже в куда более спокойной обстановке, он придёт к выводу, что за те несколько минут его успели принять по меньшей мере за три разные категории существ, ни одна из которых не сулила ему ничего доброго. Сперва, судя по первому окрику и мгновенной реакции лучников, его сочли лазутчиком одного из кочевых племён “хериу-ша” — “жителей песков”, как называли в текстах Древнего царства беспокойных обитателей восточных пустынь, чьи набеги на караваны и рудничные разработки были для властей Египта постоянной, изматывающей головной болью. Затем, когда стало ясно, что при нём нет оружия и он один, а не часть засады, кто-то из старших — тот самый человек в платке-немесе, — судя по обрывку разговора, в который Мохов, вслушиваясь изо всех сил, различил среди общего гула, слово, показавшееся ему смутно знакомым по академическим текстам о египетской демонологии, — что-то вроде “дух пустыни” или “посланец Сетха”, — предположение, которое, к его удивлению, было воспринято остальными участниками каравана со всей серьёзностью, без малейшей насмешки. И только когда, кто-то из погонщиков, разглядев его загорелое, обветренное лицо — которое за десять лет полевой работы под ближневосточным солнцем приобрело тот самый ровный, тёмно-коричневый оттенок, который, как оказалось, отдалённо роднил его чертами с местным населением, — выдвинул третью версию, самую прагматичную и, в конечном счёте, самую спасительную: беглый работник или потерявшийся раб, отбившийся от одной из партий, направлявшихся