Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

при всём накопленном за годы полевой практики опыте, начали подкашиваться ноги уже не от усталости, а от чистого, беспримесного потрясения. Строительная площадка — если пользоваться привычным ему термином, хотя ничего подобного тому, что он видел, современная строительная индустрия не знала со времён, вероятно, самого этого строительства, — простиралась на добрую пару километров, кипя деятельностью настолько лихорадочной и слаженной одновременно, что напоминала скорее гигантский, отлаженный десятилетиями практики механизм, чем стихийное скопление рабочей силы. Вдоль широкого, специально прорытого канала, соединявшего строительную площадку с Нилом, покачивались на воде десятки барок — плоскодонных, широких судов с высоко поднятыми носами и кормой, гружённых огромными известняковыми блоками, которые, судя по цвету и фактуре камня, отличавшегося от местного, добывались, насколько помнил Мохов из собственных научных изысканий, в каменоломнях Туры, на противоположном берегу Нила, где залегал более чистый, пригодный для облицовки известняк. Рядом с известняковыми баржами покачивались и другие, гружённые тёмно-розовым, зернистым асуанским гранитом — тем самым, что, как он прекрасно знал, шёл на облицовку внутренних камер и на массивные пробки, перекрывавшие после погребения входные коридоры.

От пристани к подножию строящейся пирамиды — а строилась, судя по расположению и масштабу, именно она, вторая по счёту после уже завершённой громады, серебрившейся своей идеальной облицовкой чуть в стороне, — тянулись широкие, утрамбованные земляные дороги, по которым бесконечной вереницей ползли деревянные сани-волокуши с уложенными на них многотонными блоками, влекомые десятками впряжённых в канаты людей, чьи слаженные, ритмичные движения, сопровождаемые гортанными выкриками распорядителя, отбивавшего такт деревянной колотушкой по резонирующей доске, напоминали Мохову — при всей неуместности такого сравнения в подобных обстоятельствах — движения гребцов на античной галере.

II

Сам город — вернее, тот огромный, разросшийся строительный посёлок, что примыкал к плато с юго-востока, — оказался куда более организованным и, как ни странно это было осознавать применительно к эпохе, которую массовая культура привыкла представлять себе исключительно в категориях дикости и примитивизма, куда более продуманным с инженерной точки зрения, чем всё, что Мохов мог бы вообразить, основываясь даже на самых смелых научных реконструкциях, с которыми ему доводилось сталкиваться в профессиональной литературе.

Прямые, пересекающиеся под правильными углами улицы делили посёлок на кварталы, застроенные однотипными, вытянутыми в длину домами из необожжённого кирпича-сырца, с плоскими крышами, на которых сушилось на солнце что-то, напоминавшее рыбу и лепёшки, и с узкими, забранными плетёными циновками оконными проёмами, впускавшими внутрь минимум прямого солнечного света. Между жилыми кварталами располагались постройки иного, куда более утилитарного назначения: обширные хлебопекарни, откуда доносился густой, тяжёлый дух подгорающего теста и жар открытых печей, ряды которых Мохов насчитал не меньше двух десятков в одном только квартале; примыкавшие к пекарням пивоварни, где в огромных, врытых в землю глиняных чанах бродило нечто, судя по резкому кисловатому запаху, отдалённо напоминавшее известное ему по научным реконструкциям египетское пиво — густой, похожий скорее на жидкую кашу напиток, сбраживаемый из ячменного хлеба; мастерские медников, откуда доносился звон молотков по металлу и тянуло горячим, металлическим духом плавильных тиглей; загоны для скота, где содержались быки — судя по их упитанному виду, откармливаемые специально для нужд рабочего населения, — и множество более мелких построек, назначение которых Мохов, при всей своей учёности, определить с ходу затруднился.

То, что более всего поразило его в развернувшейся картине — поразило до состояния, близкого к интеллектуальному ступору, — было полное, вопиющее несоответствие увиденного тому расхожему, отчасти закреплённому даже в академической традиции прошлого столетия, представлению о рабском, изнурённом, обречённом на голодную смерть труде, которым, если верить популярным телепередачам и роману Геродота, будто бы возводились пирамиды. Люди, которых он видел вокруг — тянущие канаты, замешивающие саманный раствор, обжигающие кирпич, месящие тесто в огромных дежах у пекарен, — выглядели изнурёнными тяжёлым трудом и жарой, но отнюдь не измождёнными голодом узниками: у большинства сохранялась вполне заметная мышечная масса, свидетельствовавшая о регулярном и достаточно калорийном питании, а те, кто в перерывах между сменами собирался небольшими группами в тени навесов, вели себя друг с другом, насколько мог судить Мохов по интонациям и жестам, скорее как товарищи по общему, тяжёлому, но добровольно принятому делу, чем как безмолвные, забитые страхом невольники.

Впрочем, эта иллюзия относительного благополучия рассеялась довольно быстро, стоило только каравану, в составе которого он всё ещё двигался, свернуть с основной дороги в сторону приземистого, обнесённого невысокой глинобитной оградой строения, к которому, судя по доносившимся оттуда звукам, стекались и другие подобные группы измождённых, одетых в лохмотья людей.

III

Здание, куда его в числе прочих новоприбывших препроводили нубийские конвоиры, оказалось чем-то вроде распределительного пункта — большим, открытым сверху двором, окружённым по периметру невысоким глинобитным дувалом, внутри которого уже томилось, сидя прямо на утрамбованной земле, несколько десятков человек самого разного вида: истощённых, апатичных пленников, судя по чертам лиц и характерным причёскам с заплетёнными в косы прядями — выходцев из земель к востоку от Дельты, которых Мохов, порывшись в памяти, определил бы как ханаанеян или, если использовать более осторожную, принятую в академических кругах терминологию, представителей какой-то из семитских групп населения Восточного Средиземноморья; смуглых, приземистых людей, чей облик отдалённо напоминал ему изображения ливийцев на позднейших рельефах; и нескольких соплеменников самого Мохова по несчастью — местных, судя по всему, египтян, чей понурый, обречённый вид выдавал в них скорее должников, отрабатывающих недоимку, или преступников, приговорённых к принудительному труду, чем военнопленных чужеземцев.

За невысоким, сложенным из кирпича возвышением, служившим, судя по всему, чем-то вроде подиума, восседал полный, лоснящийся от жары человек в куда более богатом, украшенном по краю цветной каймой одеянии, чем у сопровождавших караван погонщиков, — с тем характерным выражением скучающей, привычной властности на лице, какое отличает чиновника, за долгие годы службы притупившего в себе всякий интерес к судьбам проходящих перед ним людей. Рядом с ним, скрестив ноги, сидел писец с папирусным свитком на коленях, деловито заносивший в него какие-то пометки после каждого произнесённого чиновником слова.

Мохова подвели к подиуму одним из первых — видимо, из-за его необычной, вызывавшей у сопровождающих неослабевающее любопытство и настороженность наружности, — и последовавший затем разговор, если это вообще можно было назвать разговором, стал для него первым по-настоящему унизительным опытом за всю эту невероятную вереницу событий.

Чиновник, вяло скользнув по нему взглядом, задал какой-то вопрос старшему из конвоиров; тот, коротко и, судя по интонации, с оттенком пренебрежения, объяснил обстоятельства находки — “подобран в песках у скал, без клейма, без документов, бормочет невнятицу, видимо, повредился рассудком от солнца”. Чиновник хмыкнул, сделал