Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

торга, — тем не менее не мог не отметить про себя с той профессиональной, не оставлявшей его даже в самых чудовищных обстоятельствах наблюдательностью, что во всём происходящем не было ни капли того драматизма, каким изображали работорговлю голливудские фильмы: ни цепей, ни клеймения калёным железом, ни публичного унижения ради самого унижения. Была лишь деловая, будничная, почти бухгалтерская процедура распределения рабочей силы между конкурирующими подрядчиками единого, гигантского государственного проекта — процедура, от которой, впрочем, не становилось ни на йоту легче осознавать, что отныне его собственная судьба, вплоть до того, сколько раз в день ему позволят напиться воды, будет всецело зависеть от воли и настроения человека по имени Небетка.

IV

Отобранных — а таковых из всей партии новоприбывших набралось человек тридцать, включая самого Мохова, — погрузили на широкую, запряжённую парой волов повозку с массивными деревянными колёсами, немилосердно скрипевшую и подпрыгивавшую на каждой неровности утрамбованной дороги, и повезли, судя по направлению движения, куда-то на восточную окраину рабочего посёлка, ближе к самому подножию плато.

Ехали недолго — минут двадцать, не больше, — но за это время Мохов, стиснутый со всех сторон телами других пленников, пропахшими потом, страхом и застарелой пылью, успел рассмотреть своих новых, невольных товарищей по несчастью куда внимательнее, чем позволяли обстоятельства первой встречи у распределительного двора.

Рядом с ним, привалившись плечом к дощатому борту повозки, сидел молодой парень — судя по чертам лица, самый настоящий египтянин, лет, вероятно, семнадцати-восемнадцати, с наголо остриженной, если не считать одной-единственной заплетённой пряди на виске, головой (что, как вспомнил Мохов, обычно указывало на юношеский, ещё не достигший полной зрелости возраст), с исхудалым, но не измождённым лицом и с тем настороженным, но при этом на удивление живым, любопытным взглядом, каким смотрят на мир люди, ещё не успевшие до конца утратить надежду. Он единственный из всей повозки не отводил взгляда от Мохова, разглядывая его — в особенности его странную одежду и невиданную обувь — с плохо скрываемым изумлением, смешанным с почти детским восторгом первооткрывателя.

Напротив расположились двое, судя по говору и характерным чертам лица, тех самых ханаанеян, которых он приметил ещё во дворе распределительного пункта, — вероятно, отец и сын, о чём-то тихо переговаривавшиеся друг с другом на гортанном, совершенно непонятном Мохову языке, время от времени опасливо косясь в сторону конвоиров, восседавших на передке повозки.

А чуть поодаль, скорчившись в углу и, судя по всему, стараясь занимать как можно меньше места, сидел ещё один пленник, чей облик заставил Мохова снова, уже в который раз за этот бесконечный день, вздрогнуть от непрошеного, чисто научного любопытства: высокий, несмотря на скрюченную позу, темнокожий человек с характерными, ярко выраженными нубийскими чертами лица, но одетый — вернее, полураздетый — не так, как воины сопровождения, а в остатки некогда, судя по всему, куда более добротной одежды, свидетельствовавшей, возможно, о более высоком общественном положении, утраченном при обстоятельствах, о которых оставалось только гадать.

V

Место, куда их в итоге привезли, представляло собой длинный, приземистый барак из необожжённого кирпича, один из десятков подобных строений, выстроившихся ровными рядами вдоль восточной окраины рабочего посёлка, — то самое общежитие для временной рабочей силы, куда, судя по обмолвкам конвоиров, свозили не столько постоянных, приписанных к строительству мастеров и ремесленников, обладавших куда более пристойным жильём ближе к центру посёлка, сколько сезонных, временных работников: должников, военнопленных, добровольцев из отдалённых номов, отбывающих трудовую повинность, — словом, ту рабочую силу, чьё исчезновение, случись оно, никого не озаботило бы всерьёз.

Внутри барака оказалось на удивление прохладно — толстые кирпичные стены и низкий, крытый связками тростника потолок, судя по всему, неплохо удерживали дневную жару снаружи, — но зато царила почти беспросветная духота, спёртый воздух, насыщенный запахом множества немытых тел, старой соломы, устилавшей земляной пол, и чего-то ещё, горько-травяного, вероятно, отпугивающего насекомых. Спальные места представляли собой просто расстеленные вдоль стен циновки, разделённые на условные, ничем не огороженные секции — каждая, судя по всему, рассчитанная на одну рабочую смену.

Мохову досталось место у самой стены, рядом с тем самым любопытным пареньком, которого он приметил ещё в повозке. Едва конвоиры, наскоро распределив вновь прибывших по свободным циновкам и рявкнув на прощание что-то похожее на предупреждение не пытаться бежать, удалились, юноша, воровато оглядевшись — не смотрит ли кто из старших надсмотрщиков, — тихо и торопливо заговорил, обращаясь напрямую к Мохову.

— Ты правда чужеземец? — разобрал тот, напряжённо вслушиваясь в непривычную, чуть иную по говору, чем у чиновника, речь. — Откуда у тебя такая странная кожа на ногах? Из какой ты страны? Из-за Великой Зелени?

Мохов, не рискуя пускаться в объяснения, которые в любом случае прозвучали бы полным безумием даже для самого понимающего собеседника, ограничился уклончивым, но при этом почти не искажающим истины ответом:

— Издалека. Я сам толком не помню, как здесь оказался.

Юноша понимающе покивал — судя по всему, подобная спутанность рассудка после потрясений, пережитых при пленении или после солнечного удара, была здесь делом достаточно обыденным, чтобы не вызывать дальнейших расспросов, — и представился сам, назвавшись именем, которое Мохов, к вящему своему облегчению, разобрал и запомнил без особого труда: Мерира. Сын земледельца из небольшого селения в дельте, задолжавшего казне после двух неурожайных сезонов подряд и отправленного отрабатывать долг на строительстве, куда — как вскользь, с плохо скрываемой обидой, но без надрыва в голосе, упомянул юноша — по семейным законам вместе с отцом полагалось отправиться и старшему из сыновей.

За те несколько минут, что оставались до появления надсмотрщиков с вечерней раздачей еды, Мерира успел рассказать Мохову больше о самом главном, самом насущном вопросе, терзавшем того с момента пленения, чем удалось выяснить за весь предшествующий день пути. Здесь, в этом бараке и в десятках подобных ему, трудились те, кого распределяли по сменным партиям — “файлам”, как перевёл для себя это слово Мохов, вспомнив соответствующий термин из научной литературы, — работавшим на строительстве попеременно, по нескольку месяцев кряду, после чего сменялись новыми партиями, набранными из других областей страны. А строили они — тут голос Мериры невольно наполнился той особой, почти благоговейной гордостью, какая плохо вязалась с его же собственными жалобами на несправедливость долговой повинности, — Дом Вечности для живого воплощения бога на земле, для его величества царя Хуфу, да будет он жив, невредим и здрав во веки веков, — то самое сооружение, которое сам Мохов, привыкший к куда более сухой, академической терминологии, всю свою