Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

Ограда, к которой их подвели, оказалась значительно выше и основательнее той, что окружала обычные рабочие дворы: сложенная в два кирпича, с единственным узким проходом, у которого стояли не привычные Мохову нубийские наёмники с копьями, а люди совсем иного рода — облачённые в длинные, до щиколоток, полотняные одеяния синеватого, почти индигового оттенка, какого он прежде не встречал ни на ком из виденных им египтян, с гладко выбритыми, без единого волоса, головами, и с тем особым, отстранённым выражением лиц, какое отличает не столько охрану, сколько людей, исполняющих некий ритуал, смысл которого им хорошо известен, а окружающим — нет.

Мохова вместе с ещё пятью или шестью работниками из партии Небетки провели через проход, и то, что открылось ему за оградой, заставило на мгновение забыть даже о боли в натруженных за предыдущие дни плечах.

II

Двор здесь оказался обширным — вероятно, не меньше половины футбольного поля, если пользоваться привычной ему мерой, — и разделённым на несколько неравных участков, каждый из которых, судя по звукам и характеру деятельности, был отведён под собственный этап работы. В дальнем углу, у самой стены, лежали штабелями необработанные глыбы известняка, доставленные, вероятно, прямо из каменоломен, — грубые, угловатые, ещё хранившие следы недавнего отделения от материнской породы. Ближе к центру, на ровных, утрамбованных площадках, располагались собственно рабочие места: невысокие деревянные козлы, на которые укладывался очередной блок, и вокруг них — люди, чьи движения, при всей их слаженности и очевидной отработанности, показались Мохову с первого взгляда странно непохожими на всё, что он успел повидать за предыдущие дни на других участках стройки.

Его довольно грубо, но без прежней злости, подтолкнули в спину, указывая на свободное место у крайних козел.

Работа, к которой его приставили, на первый взгляд не отличалась от того, что делали десятки медников и камнерезов, встречавшихся ему прежде в посёлке: перед ним лежал массивный, почти в человеческий рост блок известняка, уже частично отделённый от общей глыбы, и рядом с ним на низкой деревянной подставке были разложены инструменты — бронзовые тёсла с деревянными рукоятями, обмотанными кожаными ремешками, каменные молотки-курант различного размера, от совсем небольших, помещавшихся в кулаке, до тяжёлых, требовавших обеих рук, и несколько узких, плоских пластин из зеленоватого, полупрозрачного камня, назначения которых Мохов поначалу определить не смог.

Но было в организации этого места нечто, отличавшее его от всех прочих рабочих участков, которые он успел повидать: посреди двора, на равном расстоянии от нескольких рабочих площадок, стояли невысокие бронзовые сосуды на подставках, очень похожие своей формой на светильники, что он видел в той самой погребальной камере, — только тут они были более объёмными и было их не шесть, а никак не меньше двух десятков, соединённых между собой тонкими медными проводами, протянутыми по земле и присыпанными сверху слоем мелкого, влажного песка, будто их намеренно прятали от посторонних глаз, но не могли обойтись без них в полной мере.

III

Появился некто похожий на надсмотрщика, по всей видимости отвечавший за этот участок, — человек, чьё появление сопровождалось почтительным молчанием всех работавших вокруг. Он вышел из низкой тростниковой пристройки в углу двора спустя примерно час после того, как Мохова определили к его козлам.

Он был немолод — судя по седине, тронувшей виски под сбившимся набок париком, и по глубоким морщинам у глаз, вероятно, разменял пятый десяток, — но держался с прямой, почти военной выправкой человека, привыкшего к тому, что его распоряжения исполняются без промедления и без вопросов. Одет был не в простой схенти, как большинство надсмотрщиков на других участках, а в более длинное, доходившее почти до колен одеяние из тонкого, чуть желтоватого природного цвета льна, перепоясанный широким кожаным поясом и судя по блеску с серебряной пряжкой; на груди, поверх одежды, висел небольшой амулет в форме отвеса — символ, который Мохов, порывшись в памяти, связал с богиней истины и справедливого порядка Маат, чьё имя в академических текстах нередко использовалось применительно к точности измерений и строительных пропорций. В руке он держал не хлыст, как большинство здешних надсмотрщиков, а тонкий, сужающийся к концу деревянный жезл, инкрустированный по всей длине узкими медными кольцами, — предмет, назначение которого прояснится для Мохова лишь несколько минут спустя.

Но не этот человек в первую очередь приковал к себе его внимание.

Рядом с надсмотрщиком, чуть позади и левее, неторопливо прохаживаясь вдоль рабочих площадок с тем неспешным, изучающим видом, каким инспектор обходит вверенный ему объект, двигался второй человек — и стоило только Нилу скользнуть по нему взглядом, как тут же внутри всё оборвалось с той же самой леденящей, узнающей ясностью, что охватила его при первом взгляде на пирамиду.

Фигура была высокой — заметно выше самого надсмотрщика и почти на голову выше любого из работавших вокруг египтян, — облачена в длинное, почти до пят, одеяние из плотной некрашеной ткани, ничем не украшенное, лишённое даже той скромной каймы, что отличало одеяния местных жрецов. Голова была гладко выбрита, что придавало резким, скульптурным чертам лица ещё большую отстранённость. На груди у него, поверх ткани, висел тот самый тёмный медальон с непонятным узором, который он уже однажды видел лунной ночью у края лагеря, на том самом незнакомце, какой предупреждал его не вскрывать саркофаг.

В руке фигура держала посох — длиннее и массивнее жезла надсмотрщика, увенчанный навершием, в котором Мохов теперь, при свете дня и куда более пристальном взгляде, отчётливо различил форму, показавшуюся ему при первой встрече лишь смутно знакомой: стилизованное изображение переплетённых спиралей, будто змея, обвивающая вертикальный стержень, — символ, отдалённо напоминавший ему медицинский кадуцей, но лишённый крыльев и слишком архаичный по исполнению, чтобы быть прямым заимствованием из более поздней, средиземноморской традиции.

IV

Он замер, не в силах отвести глаз, и чуть было не выдал себя этим неосторожным, слишком долгим взглядом, — в этот момент надсмотрщик, обходивший рабочие площадки, поднял руку, и весь двор, будто повинуясь единому, невидимому сигналу, разом стих.

То, что последовало за этим, Нил будет вспоминать впоследствии — уже осознав, сколь многое из привычной ему науки о Древнем Египте эти несколько минут перечеркнули одним махом, — как самый поразительный, самый переворачивающий сознание эпизод за всё время его пребывания в этом невозможном мире, куда более потрясающий