Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

Работники у ближайших к нему козел, повинуясь короткому кивку надсмотрщика, установили на верхней плоскости массивного известнякового блока узкую медную полосу — тонкую, не толще пальца, но, судя по тому, как она поблёскивала на солнце, явно не бронзовую, а чистую, необычно для этой эпохи качественно очищенную медь, — и закрепили её концы в деревянной раме-направляющей, точно повторявшей контур будущего распила. Затем к обоим концам полосы подсоединили те самые тонкие провода, что тянулись по земле от бронзовых сосудов-светильников, — и один из работников, действуя со всей очевидностью не в первый раз, но при этом с почтительной, ритуальной сосредоточенностью, принялся равномерно, тонкой струйкой, поливать полосу и прилегающий к ней участок камня смесью воды и мелкого, отливающего тёмным блеском песка, который Мохов, приглядевшись, определил бы как кварцевый абразив, а возможно, как размолотый в порошок корунд или гранат — минералы, чья твёрдость заведомо превышала твёрдость известняка и позволяла им играть роль режущего агента при достаточном трении.

Ничего сверхъестественного, пока что не происходило и Нил пытался удержаться на твёрдой почве профессионального скептицизма: сама идея пиления камня медной полосой с применением абразивной суспензии была хорошо известна египтологии и подтверждена десятками экспериментальных реконструкций, проводившихся ещё с начала прошлого столетия, — метод медленный, трудоёмкий, но вполне объяснимый физически, не требующий никакой мистики. Но то, что произошло дальше, заставило его собственную, тщательно выстроенную рациональную картину мира дать первую по-настоящему серьёзную трещину.

Человек в некрашеном одеянии, — подошёл к рабочей площадке, коротко, почти незаметным жестом коснулся навершием посоха одного из бронзовых сосудов, соединённых проволокой с медной полосой на камне, — и в тот же миг тонкая, почти невидимая на глаз дрожь пробежала по всей длине медной полосы, а работники, до этого момента державшие полосу за деревянные рукояти по обоим концам и совершавшие ею неспешные, пилящие движения взад-вперёд, вдруг одновременно охнули и на мгновение отдёрнули руки — будто их обожгло чем-то, не имевшим ни малейшего отношения к обычному физическому усилию.

Полоса, оставшаяся без движения человеческих рук, продолжала мелко, почти незаметно вибрировать — и там, где она соприкасалась с влажной абразивной смесью на поверхности камня, тонкой змейкой заструился парок, а сама медь, судя по всему, разогрелась настолько, что от неё пошло едва заметное марево, искажавшее воздух, точно так же, как маревом искажался воздух над раскалёнными барханами пустыни.

V

“Электролиз, — пронеслась в голове Мохова первая, инстинктивно вцепившаяся в привычные научные категории мысль, хотя и она тут же показалась ему самому недостаточной, чтобы объяснить увиденное целиком. — Или электроэрозия. Пропускают ток через воду с абразивом, ускоряют распил за счёт какого-то электрохимического процесса…”

Он вспомнил — с той лихорадочной ясностью, с какой в критические моменты вспоминается прочитанное когда-то мельком, — статью из научного журнала, которую листал ещё студентом, о так называемой электроэрозионной обработке материалов: методе, при котором между электродом и заготовкой создаётся серия электрических разрядов, разрушающих материал куда быстрее и точнее, чем простое механическое трение, особенно при работе с твёрдыми, хрупкими породами вроде гранита или базальта. Метод, разработанный, если он ничего не путал, только в двадцатом веке, требовавший точных генераторов напряжения и тонко откалиброванного оборудования, — метод, который здесь, посреди пыльного двора четырёхтысячелетней давности, воспроизводился с помощью бронзовых сосудов-батарей, медных проводов и посоха человека, чьё лицо оставалось непроницаемым, как высеченная из гранита маска.

Он не мог знать наверняка — стоя у соседних козел, скованный необходимостью изображать собственную занятость и не привлекать к себе ненужного внимания, — был ли эффект, который он наблюдал, действительно электрохимическим по своей природе или же подчинялся каким-то совершенно иным, недоступным его пониманию законам; но одно становилось ему ясно с каждой минутой наблюдения всё отчётливее: то, что происходило на этом дворе, не имело ничего общего ни с одной из существующих научных реконструкций процесса обработки камня в Древнем Египте, ни с медленным, многодневным истиранием медными пилами и абразивным песком, ни тем более с фантастическими, отвергаемыми серьёзной наукой версиями о звуковой левитации или мистическом “размягчении” камня растительными кислотами, которыми пестрели любительские сайты и псевдонаучные телепередачи. Это было нечто третье, промежуточное — технология, использующая принципы, которые его собственная эпоха открыла заново лишь спустя тысячелетия, но применяемая здесь не индустриальным способом, а ритуализированным, тщательно охраняемым от посторонних глаз узким кругом посвящённых, — технология, чьё истинное происхождение, теперь он почти не сомневался в этом, следовало искать не в постепенном техническом прогрессе местных мастеров, а в чём-то ином, куда менее объяснимом.

За неполный час, что медная полоса, направляемая уверенными, но, как теперь становилось ясно, лишь корректирующими прикосновениями рабочих, прошла путь сквозь толщу известнякового блока, Мохов успел увидеть то, что заставило его — археолога, привыкшего мерить точность обработки древних артефактов долями миллиметра и радоваться любой находке, где отклонение от идеальной плоскости не превышало пары градусов, — испытать нечто похожее на благоговейный, почти религиозный трепет: распил, оставшийся на месте прохода полосы, был безукоризненно, невозможно ровным, без малейших сколов, без единой неровности, какая неизбежно осталась бы при чисто механическом истирании камня вручную, — плоскость, отполированная до блеска, будто её обработали не примитивным медным инструментом, а высокоточным современным станком.

VI

Нил, стоя у своих козел с теслом, к которому он так и не притронулся за весь этот час, поймал себя на мысли, что впервые за всю свою десятилетнюю карьеру он не просто наблюдает нечто новое, а становится свидетелем того, что полностью, безоговорочно опровергает едва ли не всё, чему его учили в университете, всё, что он сам писал в собственных статьях и черновиках диссертации о технологиях каменной обработки Древнего царства.

Он вспомнил бесчисленные дискуссии, которые велись в академических кругах десятилетиями: о медных пилах, требовавших, по самым оптимистичным подсчётам, несколько недель кропотливого труда на один-единственный распил гранитного блока; о так называемых “трубчатых свёрлах” с абразивом, чьи следы на некоторых сохранившихся артефактах вызывали ожесточённые споры о реальной скорости и методе их работы; о деревянных клиньях, набухавших от воды и раскалывавших камень по естественным трещинам, — обо всём том корпусе более или менее правдоподобных, но неизменно медленных, трудоёмких объяснений, которые наука предлагала взамен маргинальных, отвергаемых ею теорий о вибрационных резонаторах, акустической левитации и прочих технологиях, слишком похожих на нечто, позаимствованное из фантастических романов, чтобы серьёзный учёный мог отнестись к ним всерьёз.

Здесь, на этом дворе, реальность, судя по всему, оказывалась где-то посередине — куда более прозаичной, чем