Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

Но чем ближе он подходил к стене, тем яснее становилось, что задача, казавшаяся ему поначалу трудной, но осуществимой, на деле окажется куда сложнее, чем он предполагал.

III

Дворцовый комплекс, в отличие от рабочего посёлка, охранялся не формально, а всерьёз. Вдоль всего периметра внешней стены, на равном расстоянии друг от друга, горели факелы, установленные достаточно часто, чтобы полностью исключить возможность незамеченного приближения по открытому пространству; между факелами, неспешно, но неукоснительно, двигались пары стражников — уже не нубийские наёмники с копьями, охранявшие обычные караваны и работные дворы, а воины иного облика, облачённые в короткие кожаные панцири, усиленные нашитыми бронзовыми пластинами, с длинными копьями и большими, в человеческий рост, щитами, обтянутыми плотной, судя по всему, многослойной кожей, — люди, чья выправка и слаженность движений не оставляли сомнений в том, что перед ним не наёмная охрана, а элитное подразделение, набранное и обученное специально для защиты особы фараона и его ближайшего окружения.

Мохов, укрывшись в неглубокой ложбине шагах в тридцати от ближайшего участка стены, почти час лежал неподвижно, наблюдая за движением патрулей и пытаясь высчитать в их ритме хоть какую-то брешь, хоть какой-то временной промежуток, достаточный для того, чтобы преодолеть открытое пространство до самой стены незамеченным. Но патрули, в отличие от тех, что охраняли рабочий посёлок, двигались с безупречной, почти механической регулярностью, их маршруты перекрывали друг друга без единого просвета, а редкие интервалы тишины между сменой караула были настолько коротки, что не оставляли ни малейшего шанса преодолеть за это время расстояние, отделявшее его от подножия стены.

К тому же, приглядевшись внимательнее, он различил у самого основания стены ещё одну деталь, заставившую его окончательно отказаться от мысли о прямом штурме: неглубокий, но достаточно широкий ров, заполненный, судя по тускло отражавшим свет факелов бликам, водой, — вероятно, отведённой от того же канала, что снабжал водой рабочий посёлок, — препятствие, которое само по себе, возможно, и не остановило бы решительного человека, но которое неизбежно произвело бы шум, способный мгновенно привлечь внимание бдительной стражи.

Однажды, в тот самый час, когда ему уже начало казаться, что в размеренном чередовании патрулей мелькнула долгожданная брешь, — краткий, едва уловимый промежуток между тем, как одна пара стражников скрылась за поворотом стены, а следующая ещё не показалась из противоположного конца обхода, — он привстал на локтях, готовясь рвануться вперёд, к тёмному, необследованному участку между двумя факелами. Но в тот же миг откуда-то из глубины дворцового двора, из-за стены, донёсся звук, заставивший его замереть на полпути к решению: низкий, протяжный вой, похожий одновременно на рык хищного зверя и на звук боевого рога, — и тут же вдоль всего периметра, будто в ответ на этот сигнал, воцарилось движение куда более настороженное, чем прежде: пары стражников участили шаг, а от одного из внутренних дворов, судя по звуку копыт, выдвинулся конный разъезд, обошедший внешнюю стену по всему периметру с факелами, разгонявшими тьму куда шире, чем прежде.

Мохов, вжавшись в землю ложбины так плотно, что почувствовал, как острые края мелкого щебня впиваются ему в предплечья и колени, замер, не смея даже вздохнуть полной грудью, пока конный разъезд не миновал его укрытие на расстоянии, показавшемся ему пугающе, невероятно близким, — не больше десяти-двенадцати шагов. Он так и не понял, был ли этот внезапный вой сигналом тревоги, вызванным чем-то посторонним, не имевшим отношения к его собственной, крохотной по меркам всего дворцового комплекса персоне, или же — эта мысль показалась ему тогда почти невыносимой в своей унизительности — сам факт его приближения был замечен задолго до того, как он успел это осознать, кем-то или чем-то, обладавшим средствами наблюдения, недоступными обычному человеческому зрению.

Он понял — с той горькой, но неизбежной трезвостью, что рано или поздно настигает любого авантюриста, переоценившего собственные силы, — что этой ночью, с его нынешними знаниями о расположении охраны и без единого союзника внутри самого комплекса, дворец останется для него недостижим. Продолжать наблюдение означало неоправданно рисковать быть обнаруженным при свете начинающегося рассвета; попытка же продвинуться дальше, к самой стене, граничила с откровенным самоубийством.

Стиснув зубы от разочарования, куда более острого, чем он ожидал от самого себя, Мохов начал медленное, мучительно осторожное отступление тем же путём, каким пришёл, — и к тому времени, когда небо на востоке начало едва заметно сереть, предвещая скорый рассвет, он уже снова лежал на своей циновке в бараке, делая вид, что провёл там всю ночь, и тщетно пытаясь унять предательскую дрожь в руках, которая никак не желала проходить ещё добрых полчаса после того, как опасность, казалось бы, миновала.

IV

Неудача не только не остудила его решимости, но, как ни странно, лишь укрепила её, переведя из плоскости смутного, ещё не до конца оформленного намерения в плоскость холодного, расчётливого плана — хотя и плана, как он вскоре осознает, куда более опрометчивого, чем ему казалось в тот момент.

Раз прямой путь во дворец оказался закрыт, рассудил он на следующий день, вороша в уме все обстоятельства неудавшейся вылазки, оставался иной, куда более рискованный, но, возможно, единственно доступный ему способ добиться разговора с тем, кто, по всей видимости, обладал ответами на все терзавшие его вопросы: не пытаться проникнуть к нему на чужую территорию, а вынудить его вступить в контакт самому, на территории, доступной Мохову, — иными словами, застать Хранителя Меры одного, вдали от посторонних глаз, и любым доступным способом добиться от него объяснений.

Мысль эта, если бы он позволил себе взглянуть на неё чуть более трезво, должна была показаться ему безрассудной уже в самом своём зачатке: человек, способный — если верить рассказу Кемау и собственным наблюдениям Мохова — распоряжаться технологией, опережающей его собственную эпоху на тысячи лет, едва ли мог представлять собой лёгкую добычу для безоружного, измождённого тяжёлым трудом пленника. Но отчаяние, копившееся в нём с каждым новым днём немыслимого плена, отчаяние человека, лишённого всякой надежды на возвращение и всякого понимания того, сколько ещё продлится это существование, притупило в нём обычную осторожность настолько, что здравый расчёт уступил место чему-то куда более первобытному — слепой, отчаянной решимости хоть что-то предпринять, вместо того чтобы покорно ждать, пока обстоятельства сами не определят его дальнейшую судьбу.

Случай представился ему спустя два дня, когда партию Мохова снова отправили на двор Меры — на