Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

висок; даже крохотный, оставшийся с университетских времён шрам над левой бровью, о происхождении которого она сама, посмеиваясь, рассказывала на первом свидании, — деталь, которую невозможно было выдумать или подделать, доступная только тому, кто либо видел её собственными глазами, либо обладал средствами, способными считывать самую сокровенную, самую личную память Мохова, будто открытую книгу.

Эта часть лица продержалась не больше двух-трёх секунд, прежде чем сменилась на другое: теперь перед ним был Рейнманн, с его характерной, чуть насмешливой полуулыбкой; следом — Хишам эль-Саид, задумчиво хмурящий брови; затем Од Мерсье, насмешливо улыбаясь ему; молодые аспиранты из Кембриджа; даже бригадир Ахмед со своими рабочими, — лица сменяли друг друга одно за другим, будто существо демонстрировало Мохову некий каталог, некое собрание доказательств собственной, безграничной осведомлённости обо всём, что составляло его прежнюю жизнь.

— Я знаю о каждом из них, — произнёс Хранитель Меры, вернув себе прежнее выражение лица и в голосе его впервые прозвучало нечто похожее на удовлетворение — не жестокое, не садистское, а скорее холодно-профессиональное, с каким мастер демонстрирует ученику совершённую им работу. — Знаю, где они сейчас, чем заняты, о чём тревожатся, не понимая, куда пропал их товарищ. Я знаю о твоей жене больше, чем ты можешь себе представить, Нил Мохов, — знаю о её тревоге, о её страхе, о её нежелании принять то, что тебя, возможно, больше нет в мире живых. И поверь мне на слово: в моей власти сделать так, чтобы эта тревога никогда не разрешилась правдой, — так же легко, как в моей власти было бы стереть тебя самого из этого мира, будто тебя никогда и не существовало.

VIII

Он снял, наконец, посох с груди Мохова, позволяя тому судорожно, со всхлипом, вдохнуть полной грудью, — но не отступил в сторону, а остался стоять над ним, глядя сверху вниз с тем же непроницаемым, оценивающим выражением.

— Если ты хочешь выжить здесь, — произнёс он, и в этих словах, произнесённых почти буднично, без малейшего пафоса, Нилу почудилось нечто куда более пугающее, чем в любой из прежних угроз, — если ты хочешь хотя бы призрачной надежды когда-либо снова увидеть свою жену и свой мир, тебе придётся усвоить одну простую истину: отныне ты будешь слушаться и выполнять всё, что тебе прикажут. Без вопросов, без попыток сопротивления, без глупых ночных вылазок к стенам, которые тебе не по силам преодолеть. Ты уже дважды доказал свою неспособность мыслить достаточно трезво, чтобы действовать самостоятельно, — так позволь хотя бы на этот раз чужому разуму направить твои усилия в русло, которое действительно способно привести тебя к цели, а не к бессмысленной, ничего не решающей гибели.

Мохов, всё ещё лежавший на спине, тяжело дыша и не в силах подняться под тяжестью пережитого потрясения, выдавил из себя очередной вопрос:

— Ты можешь вернуть меня обратно? В моё время?

Он ждал ответа, не смея пошевелиться, чувствуя, как весь смысл его немыслимого, растянувшегося уже на месяцы пленения сходится в эту единственную секунду ожидания, — секунду, показавшуюся ему длиннее, чем весь пройденный им путь от той роковой ночи в погребальной камере до этого пыльного двора под палящим солнцем чужого тысячелетия.

Хранитель Меры долго молчал, глядя куда-то поверх головы Мохова, в сторону далёкой, недостроенной пирамиды, чей силуэт вырисовывался на фоне выцветшего от полуденного зноя неба, — и когда он наконец заговорил снова, голос его звучал уже иначе: не с прежней холодной властностью, а с нотой, которую Нил к собственному изумлению, различил бы как нечто близкое к усталости, быть может, даже к сожалению.

— Это, — произнёс он, — будет зависеть от того, чему ты научишься здесь и насколько хорошо усвоишь уроки, которые тебе предстоит получить. Путь домой, Нил Мохов, лежит не через стены дворца и не через отчаянные, необдуманные нападения на тех, кто сильнее тебя. Он лежит через саму пирамиду — через то, что будет погребено внутри неё, когда придёт срок, — и через понимание истинной природы того, кто первым потревожил этот покой в твоём собственном веке. А теперь поднимайся. Тебя ждёт работа, и я не намерен объяснять твоё долгое отсутствие надсмотрщику дважды.

— Зачем нужно было меня забрасывать сюда, ты лысый кусок дерьма?— С какой-то детской злостью от бессилия, что либо изменить прокричал Нил тому в спину.

Хранитель остановился, замер на мгновение, повернулся вполоборота к нему, криво усмехнулся ледяной улыбкой:

— Мне так захотелось!

Развернувшись, он зашагал прочь, оставив Мохова лежать на пыльной земле двора в одиночестве — потрясённого, раздавленного и, вопреки всему пережитому только что ужасу, испытывающего где-то в самой глубине сознания слабый, едва тлеющий, но упрямый росток того самого чувства, без которого, как он инстинктивно понимал, невозможно было бы пережить всё, что, судя по всему, ещё ожидало его впереди, — надежды.

IX

Он не помнил в точности, сколько времени провёл лёжа на утрамбованной земле двора после того, как фигура Хранителя скрылась за дальними постройками, — вероятно, не больше нескольких минут, хотя пережитое потрясение растянуло эти минуты в его сознании настолько, что они показались ему едва ли не целым часом. Когда он наконец нашёл в себе силы подняться, отряхнуть с одежды приставшую пыль и вернуться к своим козлам, никто из работников, занятых собственными делами в дальней части двора, судя по всему, не заметил ни самого происшествия, ни его продолжительного отсутствия, — а надсмотрщик в льняном одеянии, вернувшийся к тому времени из своей пристройки, не сказал ему ни слова упрёка, будто вся эта сцена, включая явление и исчезновение Хранителя Меры, произошла в некоем ином, недоступном обычному взгляду измерении, параллельном привычному течению рабочего дня.

Остаток смены он провёл, механически выполняя порученную ему работу, но так и не сумев заставить свой разум сосредоточиться на чём-либо, кроме пережитого потрясения. Руки его, покрытые ссадинами от падения, продолжали дрожать ещё долгие часы, и дважды за оставшийся день Небетка, старшина волокильной партии, к которой формально был приписан Мохов, бросал в его сторону короткие, недоумевающие взгляды, явно заметив неладное, но не находя нужным вмешиваться в дела чужеземца, чья судьба заботила его не больше, чем судьба вьючного осла, покуда тот способен исправно тянуть свою лямку.

Вернувшись вечером в барак, Мохов долго не мог заставить себя притронуться к ужину, несмотря на терзавший его весь день голод, — сидел, механически ковыряя пальцами край лепёшки, погружённый в те же самые, снова и снова