Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

прокручиваемые в сознании образы: лицо Киры; вереница других лиц его прежних товарищей по экспедиции; холодная, лишённая всякой человеческой теплоты уверенность в голосе Хранителя, произносившего своё немыслимое обещание — или угрозу — стереть его самого из этого мира, будто его никогда и не существовало.

— Ты сегодня сам не свой, — заметил Мерира, устроившись рядом с ним на циновке и разглядывая его с той же смесью любопытства и участия, что отличала юношу с самой первой их встречи в повозке. — Что-то случилось на дворе Меры?

Мохов, помедлив, покачал головой — не потому, что не доверял юноше, а потому, что не находил в себе сил облечь пережитое в слова, которые прозвучали бы хоть сколько-нибудь связно даже для его собственного, всё ещё не оправившегося от потрясения рассудка.

— Устал больше обычного, — ответил он уклончиво. — Ничего важного.

Мерира не стал настаивать, вернувшись к собственному ужину с той непритязательной деликатностью, что Мохов уже успел не раз отметить в нём за минувшие недели, — но краем глаза он заметил, как Кемау, сидевший чуть поодаль, поднял на него внимательный, всё понимающий взгляд, будто безошибочно угадал, что за короткой отговоркой скрывается нечто куда более значительное, чем простая физическая усталость. Впрочем, и нубиец в тот вечер не проронил ни слова, предоставив Мохову самому решать, когда — и решится ли он вообще — поделиться пережитым.

X

Первое поручение от Хранителя Меры пришло к нему не напрямую, а через посредство самого Небетки — спустя всего два дня после происшествия на дворе, будто немыслимое существо действительно располагало возможностью в любой момент, без всякого видимого усилия, направлять течение жизни любого из тысяч работников гигантской стройки сообразно собственным, никому не ведомым замыслам.

— Тебя требуют на двор Меры, — сообщил старшина, без всякого объяснения оторвав Мохова от привычной уже работы на пандусе и указав в сторону знакомой ограды. — Спроси распорядителя в синей одежде у ворот, он укажет, что делать.

Мохов, ощущая, как в груди снова стягивается узел уже знакомой тревоги, молча повиновался, — понимая, вопреки собственному нежеланию признавать это даже самому себе, что дальнейшая его судьба в этом немыслимом мире отныне неразрывно связана с волей существа, чьё истинное лицо и чьи истинные намерения оставались для него по-прежнему загадкой, разгадать которую он, вопреки всему пережитому страху, желал теперь сильнее, чем когда-либо прежде, — потому что интуиция, тот самый инстинкт исследователя, что вёл его через всю прежнюю научную карьеру, безошибочно подсказывала: путь домой, каким бы долгим и опасным он ни оказался, начинался именно здесь, за оградой двора, где камень покорялся силе, не имевшей права существовать четыре с половиной тысячи лет назад.

XI

У ворот его встретил тот самый надсмотрщик в длинном льняном одеянии — распорядитель двора, чьё имя Мохов так и не узнал за все недели своего пребывания на стройке, — и, не тратя лишних слов, коротким кивком указал ему на дальнюю площадку, где уже дожидались, разложенные на низком столике, инструменты, разительно отличавшиеся от привычных тёсел и молотков: несколько тонких медных полос разной ширины, аккуратно свёрнутый моток проволоки и небольшой, размером с ладонь, отполированный до зеркального блеска кристалл зеленоватого камня, назначение которого Мохову предстояло понять лишь много позже.

— Отныне ты будешь работать здесь, — произнёс надсмотрщик, и в голосе его, обычно ровном и лишённом всякого выражения, Мохову почудилась едва уловимая нотка чего-то похожего на сдержанное любопытство, будто даже этот человек, проведший на дворе Меры, судя по всему, не один десяток лет, не мог до конца скрыть удивления перед тем, что чужеземец без роду и племени удостоился подобного, редкого для простого пленника назначения. — Хранитель распорядился приставить тебя к его собственным помощникам. Слушай внимательно и запоминай — здесь не прощают небрежности.

Мохов, ещё не оправившийся от пережитого потрясения, молча кивнул, чувствуя, как в груди, вперемешку со всё ещё не до конца улёгшимся страхом, разгорается нечто похожее на азарт — тот самый, полузабытый уже азарт исследователя, оказавшегося на пороге открытия, значение которого не сумел бы оценить по достоинству ни один из его коллег, оставшихся в невообразимо далёком отсюда двадцать первом веке. Он не знал ещё, что означает это новое назначение, — станет ли оно первым шагом на пути домой, к Кире, к прежней жизни, или же обернётся новой, ещё более изощрённой формой того плена, в котором он оказался помимо собственной воли. Но одно он понимал уже совершенно отчётливо, укладываясь тем вечером на свою циновку в бараке под мерное дыхание спящих вокруг товарищей по несчастью: отныне его судьба в этом невозможном мире была неразрывно связана с тайной, скрытой за глухой оградой двора Меры, — и разгадать эту тайну означало для него не просто утолить исследовательское любопытство, но, возможно, отыскать единственный путь назад, туда, где всё ещё ждала его женщина, чьё лицо чужая, нечеловеческая сила сумела воспроизвести с такой пугающей, безупречной точностью.

Глава 7. Чертёжник хранителя

I

Утром, следующего дня, Небетка поднял Нила ещё до восхода солнца.

У ворот его дожидался вчерашний распорядитель в синей одежде — молодой, не старше тридцати, египтянин с бритой, как у большинства служителей двора, головой и тем особым, отрешённо-внимательным выражением лица, какое Мохов уже привык связывать с людьми этого узкого, замкнутого круга. Он не назвал своего имени — здесь, как Мохов успел заметить, имена вообще звучали редко, будто произнесение их вслух было сопряжено с какой-то опасностью, — и коротким жестом указал на низкий тростниковый навес в глубине двора, туда, где накануне лежали разложенные на столике медные полосы, моток проволоки и зеленоватый кристалл.

— Тебя будет учить Пенну, — произнёс распорядитель, впервые за всё утро обратившись к нему напрямую, и в голосе его послышалась не то ирония, не то предостережение. — Он терпелив с новичками ровно до тех пор, пока новичок не начинает считать себя умнее учителя. Постарайся не проверять эту границу в первый же день.

Пенну оказался тем самым немолодым надсмотрщиком с седыми висками и амулетом-отвесом на груди, которого Мохов уже видел прежде, — только теперь, при близком знакомстве, в его манере держаться обнаружилось нечто, чего тот не замечал издалека: усталость, въевшаяся не в тело, а в самый взгляд, усталость человека, слишком много лет простоявшего на границе между обыденным человеческим трудом и чем-то, что находилось решительно за пределами человеческого понимания.

— Значит,