Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

ты и есть тот чужеземец, — произнёс Пенну, оглядывая Мохова с ног до головы с той же бесстрастной оценивающей придирчивостью, с какой он сам когда-то, в прошлой жизни, разглядывал вновь найденный артефакт перед тем, как решить, достоин ли он занесения в опись. — Хранитель сказал приставить тебя к нашей работе. Не в первый раз он берёт кого-то со стороны, но обычно это заканчивается плохо для самого взятого. Посмотрим, чем закончится в этот раз.

Первые дни новой работы не принесли Мохову ничего, кроме бесконечного, изматывающего повторения одних и тех же простейших операций: он держал деревянную раму-направляющую, пока другие работники крепили в ней медную полосу; разводил в глиняных плошках абразивную смесь из воды и тёмного, отливающего металлическим блеском песка, добиваясь той самой густоты, которую Пенну определял на глаз одним прикосновением пальца; оттаскивал готовые распилы к штабелю у стены, где их принимал писец с деревянной дощечкой, помечавший каждый блок коротким значком тростниковой кисти. Ни к посоху, ни к бронзовым сосудам-накопителям, ни тем более к какой-либо части того процесса, что он про себя по-прежнему называл электролизом, его не подпускали — эта часть работы оставалась исключительной прерогативой самого Хранителя и двух его ближайших, тоже облачённых в некрашеное полотно помощников, чьих лиц Мохов ни разу не разглядел толком, потому что оба держались подчёркнуто в тени навеса, появляясь у козел лишь на те несколько минут, что требовались для очередного распила.

Но именно в эти дни, в перерывах между переноской блоков и разведением абразива, Мохов начал невольно замечать вещи, ускользавшие от внимания остальных работников двора, — не потому, что был проницательнее их, а потому, что за спиной у него стояли годы университетской подготовки, приучившей его смотреть на любую производственную операцию не как на набор разрозненных действий, а как на систему, подчинённую собственной внутренней логике.

Так, на третий день, наблюдая за тем, как двое работников выравнивают деревянную раму перед очередным распилом, он заметил, что угол, под которым они установили направляющую, не совпадает с продольной осью самого блока — расхождение было невелико, едва ли больше двух-трёх градусов, но для его намётанного на миллиметровую точность глаза оно бросалось в глаза так же отчётливо, как перекошенная картинная рама бросается в глаза человеку с художественным образованием. Работники, судя по всему, не замечали ошибки — либо потому, что не придавали ей значения, полагаясь на то, что медная полоса, направляемая незримой силой Хранителя, сама выправит любую неточность разметки, либо просто в силу многолетней привычки, притупившей остроту внимания к деталям, которые прежде, вероятно, проверял кто-то другой.

Он не сдержался. Опустившись на корточки рядом с рамой, он молча указал пальцем на отклонение, а затем, не найдя иного способа объясниться — быстрым движением расчертил на утрамбованной, влажной от утренней поливки земле короткую диаграмму: прямую линию оси блока, вторую линию — направление рамы, и третью, короткую дугу между ними, обозначающую тот самый угол расхождения, который следовало устранить.

III

Работники замерли, глядя то на него, то на прочерченные в пыли линии с тем растерянным, почти суеверным недоумением, с каким смотрели бы, вероятно, на говорящего осла. Один из них поспешно затёр рисунок ногой, будто опасаясь, что сам факт его существования навлечёт на них какую-то беду, — но было уже поздно: Пенну, обходивший в этот момент дальние козлы, заметил происходящее и неспешным, тяжёлым шагом направился к ним.

Мохов внутренне сжался, ожидая скорее наказания за самовольство, чем поощрения, — за минувшие недели он успел усвоить, что инициатива, проявленная пленным работником без прямого на то указания, здесь чаще каралась, чем награждалась. Но Пенну, остановившись над полустёртым уже рисунком, некоторое время молчал, вглядываясь в оставшиеся на земле следы линий с тем особым, сосредоточенным выражением, с каким смотрел бы на диаграмму человек, привыкший читать подобные символы куда чаще, чем это делали простые распильщики камня.

— Кто научил тебя чертить углы подобным образом? — спросил он наконец, и в голосе его не было ни гнева, ни насмешки — только тщательно скрываемое, но безошибочно узнаваемое Моховым по собственному многолетнему опыту преподавания любопытство исследователя, наткнувшегося на нечто неожиданное.

— Меня учили этому там, откуда я родом, — ответил Мохов осторожно, тщательно подбирая слова на том ломаном, но с каждой неделей всё более уверенном египетском, которым он теперь худо-бедно изъяснялся. — Учили измерять землю, чертить планы построек, считать объёмы камня и зерна.

Пенну долго молчал, разглядывая его с новым, незамеченным прежде вниманием, а затем коротко, почти незаметно кивнул — не Мохову, а скорее каким-то своим, невысказанным мыслям — и, не сказав больше ни слова, развернулся и зашагал к тростниковой пристройке в углу двора, откуда вышел лишь несколько минут спустя уже не один, а в сопровождении того самого молодого распорядителя в синей одежде, что встречал Нила утром у ворот.

IV

— Пенну говорит, ты умеешь чертить и считать, — произнёс распорядитель, остановившись напротив Мохова с тем же оценивающим выражением, с каким разглядывал его накануне. — Это правда, или тебе просто повезло угадать очевидную ошибку?

— Я умею и то, и другое, — ответил Мохов, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, без того нетерпеливого возбуждения, что уже начинало подниматься где-то в груди, — знакомое, полузабытое за минувшие недели чувство исследователя, ощутившего вдруг, что тяжёлая, беспросветная рутина плена может обернуться чем-то бо́льшим, если суметь правильно распорядиться единственным доступным ему козырем — собственными, ещё не отнятыми у него знаниями.

Распорядитель, не говоря больше ни слова, извлёк из складок одежды небольшую деревянную дощечку, покрытую тонким слоем беленного гипса, и стило из заострённого тростника, — предметы, назначение которых Мохов узнал сразу же, — и протянул их ему с коротким, не терпящим возражений жестом.

— Начерти мне треугольник, у которого одна сторона вдвое длиннее другой, а третья соединяет их концы под прямым углом, — произнёс он. — И покажи, как ты найдёшь длину этой третьей стороны, зная длины первых двух.

Мохов невольно усмехнулся — про себя, стараясь не выдать этого движением губ, — потому что задача, которую ему предложили, была едва ли не первой, которую задают студенту-первокурснику на вводном курсе истории математики: практическая, почти буквальная иллюстрация того, что современная наука называла теоремой Пифагора, но что было известно землемерам и строителям задолго до самого Пифагора, — египетским "натягивателям верёвок", харпедонаптам, чьи узловатые канаты с двенадцатью равными промежутками служили простейшим, но безотказным инструментом построения прямого угла на местности.