Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

принципиально разных метода обработки камня — литьё и высокоточную электрохимическую резку — сообразно конкретным конструктивным задачам, точно так же, как современное Мохову строительство распределяло между собой монолитный железобетон и точно обработанные несущие элементы из стали.

XI

Не менее поразительным оказалось для него и то, что он узнал в последующие дни о способе подъёма готовых блоков на постепенно растущую высоту пирамиды, — вопрос, десятилетиями остававшийся одним из самых острых, самых ожесточённо обсуждаемых в его собственной научной среде, породивший за два столетия изучения добрую дюжину конкурирующих гипотез, ни одна из которых так и не получила окончательного, общепризнанного подтверждения.

Основа системы, как он быстро убедился собственными глазами, действительно соответствовала самой распространённой, самой академически респектабельной из всех существовавших в его время теорий: вдоль возводящихся граней пирамиды, а местами и охватывая её по спирали, поднимались широкие, утрамбованные из щебня и глины пандусы, по которым десятки, а порой и сотни работников, впрягшись в канаты, волокли гружённые каменными блоками деревянные сани, — и он сам, ещё в бытность простым тягловым работником в партии Небетки, не раз участвовал в подобной транспортировке, ощущая на собственной шкуре всю тяжесть этого изматывающего, монотонного труда. Он видел и то, о чём читал прежде лишь в единичных, не слишком широко известных научных статьях: как перед движущимися санями специальные работники поливали утрамбованную поверхность пандуса водой, резко снижая трение между деревянными полозьями и грунтом, позволяя куда меньшему числу людей сдвигать с места грузы, которые в сухом виде потребовали бы вдвое, а то и втрое большего числа тягловых рук.

Но одних пандусов, как он вскоре убедился, оказывалось недостаточно для объяснения всего того, что происходило на верхних, куда более сложных для доступа участках стройки, — и здесь снова, как и на дворе Меры, в дело вступало нечто, решительно выходившее за пределы любой из принятых в его время академических реконструкций.

Он впервые увидел это своими глазами спустя примерно неделю после начала работы у Мерерукы, когда партия транспортников подвела к подножию одного из верхних, ещё не завершённых ярусов кладки массивный, куда крупнее обычного, блок серовато-розового гранита, — камня, чья твёрдость и вес, как знал Мохов ещё по университетским лекциям, делали его транспортировку и подъём задачей на порядок сложнее, чем работа с относительно мягким, податливым известняком.

У основания яруса, там, где заканчивался очередной участок пандуса, дожидались двое людей в некрашеных одеяниях — не сам Хранитель Меры, но, судя по всему, кто-то из его ближайшего окружения, — державшие в руках предметы, показавшиеся Мохову на первый взгляд странной разновидностью музыкальных инструментов: невысокие, конической формы бронзовые рожки, соединённые тонкими медными трубками с чем-то вроде компактного, размером с крупный кувшин, резонатора, установленного на треногой деревянной подставке рядом с гранитной глыбой.

Один из людей поднёс рожок к губам — не подул в него, как ожидал Мохов, а, судя по едва заметному движению щёк, издал негромкий, низкий, почти неразличимый человеческим ухом гул, — и второй, синхронно с ним, коснулся навершием такого же посоха, каким пользовался сам Хранитель, основания резонатора. В тот же момент воздух вокруг гранитной глыбы будто загустел, задрожал той же самой едва уловимой рябью, что Мохов уже наблюдал прежде вокруг медной полосы на дворе Меры, — а сама глыба, весившая, по самым скромным прикидкам, никак не менее пяти-шести тонн, вдруг качнулась на деревянных полозьях с той лёгкостью, с какой качнулась бы под порывом ветра пустая тростниковая корзина.

Десятку рабочих, впрягшихся в канаты, потребовалось не больше усилий, чем при перемещении блока, вчетверо меньшего по весу, чтобы сдвинуть облегчённую неведомой силой глыбу вверх по последнему, самому крутому участку пандуса, — и Мохов, наблюдавший за этим со стороны, поймал себя на мысли о том самом резонансном звуковом воздействии, что десятилетиями оставалось одной из самых спорных, самых охотно осмеиваемых официальной наукой гипотез подъёма мегалитов, — идеей, звучавшей в устах любителей и псевдонаучных авторов его собственной эпохи почти карикатурно, но, судя по всему, обладавшей куда более серьёзным физическим основанием, чем готовы были признать его скептически настроенные коллеги.

“Не левитация в буквальном смысле, — размышлял он вечером того же дня, лёжа на циновке и по привычке последних недель мысленно систематизируя увиденное за день, будто готовя черновик несуществующей теперь научной статьи. — Скорее, целенаправленное изменение резонансных характеристик самого камня, снижение эффективного трения или, быть может, кратковременное ослабление гравитационного сцепления через некий волновой эффект, для описания которого у современной физики просто нет подходящего аппарата. Работает это в сочетании с обычной механикой — пандусами, санями, канатами, — а не вместо неё: сила облегчает груз, но не поднимает его сама по себе, не левитирует блок в воздухе, как любят изображать в дешёвых фантастических романах. Именно поэтому тысячи обычных работников всё равно нужны, именно поэтому вся эта исполинская людская машина продолжает трудиться день за днём, — потому что чудо здесь не заменяет труд, а лишь делает его выполнимым в отведённые сроки”.

Мысль эта, при всей своей внутренней логичности, приносила ему не облегчение, а новый, ещё более острый приступ тревоги: если технология, которой располагал Хранитель и его немногочисленные помощники, действительно позволяла управлять базовыми физическими свойствами материи с той же непринуждённостью, с какой обычный ремесленник управляется с привычным ему инструментом, то масштаб силы, противостоявшей ему, в его призрачных, всё более казавшихся ему самому наивными планах побега или мести, оказывался неизмеримо, безнадёжно больше, чем он позволял себе представлять до сих пор.

XIV

Столь же поразительным, хотя и куда более тревожным по своему смыслу, оказалось для Мохова то, что открылось ему несколько дней спустя, когда Мерерука впервые провёл его в самое сердце строящейся громады — туда, где под слоями уже уложенной кладки скрывались камеры и переходы, о существовании которых простые работники снаружи, толкающие сани по пандусам, не имели ни малейшего представления.

Восходящий коридор, узкий, круто поднимающийся вверх проход, стены которого были сложены с той же безупречной, чуть отдающей металлическим блеском точностью, что и распиленные на дворе Меры блоки, вывел их в пространство, показавшееся Мохову после тесноты коридора почти пугающе просторным: высокий, вытянутый в длину зал с постепенно повышающимся, ступенчато выложенным потолком, — то самое сооружение, которое он прежде, в своей прошлой жизни, называл Большой галереей, а теперь видел собственными глазами в процессе его создания, ещё лишённым той многовековой патины, что покрывала стены в музейных фотографиях его эпохи.

— Здесь будет камера покоя, — пояснил Мерерука, указывая куда-то дальше,