Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

смоченной в чёрной и красной туши, схемы очередных участков кладки, помечая уже уложенные ряды и намечая контуры тех, что предстояло уложить в ближайшие недели, — и с растущим, уже почти профессиональным интересом отмечал про себя, насколько эта система документации, при всей своей архаичности, напоминала — в самых общих, функциональных чертах — привычные ему по собственной эпохе строительные чертежи и производственные графики.

И однажды, разбирая вместе с одним из старших писцов Хемиуна очередную партию готовых остраконов с пометками рабочих партий, он наткнулся на короткую, полустёршуюся надпись на внутренней, невидимой снаружи стороне одного из готовящихся к укладке в верхние камеры блоков — надпись, содержавшую имя, от которого у него внутри всё оборвалось с той же самой леденящей ясностью, что охватывала его при каждой новой встрече с прошлым, оказавшимся вдруг настоящим: "Дружина Хуфу", — имя рабочей артели, которую, как он прекрасно помнил по собственной научной литературе, обнаружат в разгрузочных камерах над погребальным покоем спустя без малого четыре с половиной тысячелетия, в 1837 году, английский полковник Говард Вайз, — обнаружит и объявит едва ли не единственным прямым, недвусмысленным свидетельством имени истинного заказчика пирамиды, свидетельством, вокруг подлинности которого его коллеги по академическому цеху будут спорить ещё не одно десятилетие, даже не подозревая, что человек, стоящий сейчас перед этой самой надписью в её изначальном, ещё свежем виде, однажды будет читать те же самые слова совсем в другую эпоху, среди руин той самой цивилизации, что сейчас кипела и трудилась вокруг него в полном расцвете собственного могущества.

Глава 8. Множество лиц

I

Дни, последовавшие за первым посещением внутренних помещений пирамиды, слились для Мохова в череду всё более частых поручений, уводивших его вглубь возводимого сооружения, — и с каждым новым визитом он открывал для себя очередную грань того исполинского, тщательно продуманного инженерного замысла, что скрывался за ослепительно белым, безупречно гладким фасадом Дома Вечности. Ему всё чаще поручали задания, требовавшие самостоятельного, а не только исполнительского участия: сверить разметку очередной ниши с эталонным чертежом, снять промеры готового участка кладки, доставить исправленные таблички распорядителю того или иного узла работ, — и с каждым таким поручением перед Моховым приоткрывалась новая часть общей картины, складывавшейся в его сознании в подробность, недоступную прежде ни одному исследователю его собственной эпохи.

Именно в один из таких дней, сопровождая распорядителя внутренних работ к участку, где заканчивалось возведение верхней части Большой галереи, он впервые обратил внимание на нечто, прежде ускользавшее от его взгляда, — невысокую, тщательно замаскированную нишу в толще стены, у самого начала наклонного прохода, ведущего, судя по всему, к погребальной камере. Ниша эта, в отличие от прочих, использовавшихся для хранения инструментов или временного размещения строительных материалов, была почти пуста, если не считать нескольких массивных, грубо отёсанных гранитных блоков продолговатой формы, аккуратно уложенных один на другой у самой её задней стены, — чьё назначение оставалось для Мохова неясным вплоть до того момента, пока распорядитель, перехватив его любопытный взгляд, не соизволил дать короткое пояснение.

Он, слушая это объяснение, не мог не узнать в увиденном одну из самых знаменитых загадок собственной научной дисциплины — те самые гранитные пробки-заглушки, что в его собственную эпоху были обнаружены в нижней части восходящего прохода пирамиды Хеопса и на протяжении почти двух столетий вызывали ожесточённые споры исследователей: как удалось строителям доставить эти многотонные блоки в узкий, наклонный коридор, где не оставалось места ни для сколько-нибудь значительной группы рабочих, ни для громоздких подъёмных механизмов, — и каким образом сами эти блоки, чьи размеры превышали ширину прохода, вообще оказались внутри сооружения, если, как предполагало большинство серьёзных реконструкций, их невозможно было пронести через уже возведённые, более узкие участки коридора.

— Их закладывают в нишу заранее, ещё до того, как достраивают верхние ряды кладки, — пояснил распорядитель, когда Мохов, осторожно подбирая слова, поинтересовался этим обстоятельством, — а после, когда время придёт, остаётся лишь выбить деревянные подпорки, держащие их на месте, и позволить им самим соскользнуть вниз по хорошо смазанному желобу, вырубленному в полу прохода. Тяжесть камня и наклон коридора сделают всё остальное — работа, не требующая ни силы многих рук, ни тайных умений двора Меры, а только верного расчёта угла наклона да надёжности подпорок.

Объяснение это, при всей своей кажущейся простоте, произвело на Мохова впечатление едва ли не большее, чем любое из увиденных им прежде технологических чудес, — потому что демонстрировало не сверхъестественное вмешательство, а безупречный, выверенный до мельчайших деталей инженерный расчёт, доступный человеческому разуму без всякой посторонней помощи: решение, которое он сам, вооружённый университетскими познаниями в механике, признал бы элегантным и остроумным, не будь оно приправлено зловещим осознанием истинного предназначения этих камней — навеки замуровать того, кто будет упокоен в самом сердце сооружения, от любого, кто рискнёт потревожить его покой.

Не менее занимал Мохова и другой вопрос, терзавший его с первых же дней новой службы, — вопрос о том, куда девалась колоссальная масса грунта и щебня, извлекаемого при выработке внутренних помещений сооружения, ведь ещё до начала возведения самой кладки строителям предстояло вырубить в скальном основании плато и в толще уже уложенных нижних рядов не только сами проходы и камеры, но и вспомогательные шахты, назначение которых оставалось для науки его эпохи предметом бесконечных, так и неразрешённых споров, — и ответ на этот вопрос он получил довольно скоро, когда его в очередной раз временно перебросили с чертёжной работы на общие нужды стройки, воспользовавшись нехваткой рабочих рук на одном из участков.

Выработка, как оказалось, вывозилась тем же путём, каким доставлялся на плато и весь прочий строительный материал, — только в обратном направлении: измельчённая порода и обломки, оставшиеся от высекания внутренних помещений, грузились в плетёные корзины, на деревянные носилки и выносилась наружу вереницей носильщиков через тот же коридор, которым Мохов уже не раз проходил с чертёжными поручениями, а затем ссыпалась на обширных отвалах у подножия плато, — отвалах, чья высота и протяжённость, как невольно отметил про себя Мохов, глядя на них однажды с вершины пандуса, отдалённо напоминала ему те самые загадочные насыпи, что археологи его собственного века находили в окрестностях пирамид Гизы, так и не сумев до конца согласиться между собой относительно их истинного происхождения и назначения.

— Часть щебня идёт на подсыпку самих пандусов, — пояснил ему однажды старшина партии носильщиков, к которой Мохова временно прикомандировали, коренастый, немногословный человек по имени Хеви, —