Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

не менее заставил Нила осечься на полуслове, потому что в самой тяжести этой ладони, в самой неторопливой уверенности движения ощущалось нечто, разительно не вязавшееся с прежним, привычным ему обликом угрюмого, но по-своему надёжного нубийца.

— Нил, — произнёс Кемау, и голос его, всё ещё звучавший привычными, знакомыми интонациями, приобрёл вдруг едва уловимый, но безошибочно узнаваемый оттенок ледяной, нечеловеческой властности, — ты снова думаешь, что сможешь убежать отсюда? Твой порыв смешон. Нам известно о каждом твоём шаге, а твои мысли мы можем прочитать так же легко, как ты читал в своё время книгу.

XI

Мохов замер, не в силах даже отшатнуться, — и в этот самый миг, при неверном, пляшущем свете догорающего костра, лицо Кемау, всё ещё физически остававшееся на месте, в считаные мгновения преобразилось, будто подёрнутое той же самой дрожащей, текучей дымкой, что он уже видел однажды на дворе Меры: знакомые, грубоватые черты нубийца истаяли, уступая место резким, скульптурным, лишённым всякой человеческой теплоты чертам Хранителя Меры, — тем самым, что он уже дважды видел.

Он в панике огляделся по сторонам, ища хоть какого-то подтверждения увиденному у прочих обитателей барака, — но ни один из работников, коротавших вечер у соседних костров, не выказал ни малейшего удивления, ни малейшего беспокойства при виде происходящего: Мерира, устроившийся неподалёку, был всецело поглощён починкой прохудившейся сандалии; двое незнакомых Мохову носильщиков из соседней партии продолжали свой негромкий разговор о завтрашнем распределении работ, — будто чудовищное преображение, разворачивающееся у них на глазах, происходило в некоем ином, доступном лишь Мохову измерении реальности, параллельном привычному течению вечернего отдыха рабочего посёлка.

— Что вам от меня нужно? — выговорил он наконец, с трудом совладав с онемевшим от ужаса голосом, повторяя тот же самый вопрос, что уже задавал прежде, во дворе Меры, распластанный на земле под тяжестью посоха.

Существо, носившее в эту минуту лицо Кемау, но говорившее голосом Хранителя, чуть склонило голову набок — жест, в котором при иных обстоятельствах Мохов, пожалуй, уловил бы даже нечто похожее на снисходительное, почти отеческое сочувствие, если бы не знал уже слишком хорошо, сколь обманчивой бывает подобная видимость.

— Ответ на этот вопрос, — произнесло оно, отпуская наконец плечо Мохова и вставая с земли тем же неторопливым, лишённым всякой суетливости движением, что отличало прежде и самого Хранителя, — ты получишь очень скоро.

Оно отвернулось и, не проронив больше ни слова, направилось прочь от костра — и по мере того, как фигура удалялась в сгущающиеся сумерки, лицо её вновь начало приобретать прежние, знакомые Мохову черты угрюмого нубийца, — а когда Кемау, дойдя до входа в соседний барак, обернулся на прощание коротким, будничным кивком, ничем не отличавшимся от сотни таких же прощальных жестов, какими они обменивались прежде после долгих смен, Мохов уже не мог с уверенностью сказать, кто в действительности только что покинул круг света их общего костра, — тот ли самый угрюмый, но по-своему надёжный товарищ по несчастью, к которому он успел за минувшие недели проникнуться подлинной, выстраданной привязанностью, или же одна из пяти, а быть может, и куда большего числа масок, за которыми пряталось нечто, чью истинную природу он, вопреки всем усилиям, так и не приблизился к пониманию ни на шаг.

Он долго сидел в тот вечер у затухающего костра, не в силах заставить себя вернуться на циновку и хотя бы попытаться уснуть, — и мысли его, путаясь и обгоняя одна другую, снова и снова возвращались к одному и тому же, не дающему покоя вопросу: если Кемау, чьё общество и чьи редкие, откровения стали за минувшие недели едва ли не единственной отдушиной в его немыслимом плену, мог в любой момент оказаться не тем, кем казался, — то кому вообще в этом мире, кроме, быть может, юного и по-детски бесхитростного Мериры, оставалось ему доверять?

Пророческие слова, некогда произнесённые самим Кемау у походного костра в первые дни их знакомства — о реке, что выйдет из берегов не водою, а пламенем, о троне из слоновой кости и золота, что содрогнётся при виде его, Мохова, движения, — всплыли теперь в его памяти с новой, куда более зловещей окраской: что, если слова эти были произнесены не простым, суеверным земледельцем, случайно оказавшимся его товарищем по неволе, а той же самой немыслимой множественностью, что явилась ему сегодня в облике Кемау, — множественностью, для которой не существовало разницы между будущим и прошлым, между случайным разговором у костра и тщательно спланированной, растянутой на месяцы игрой, конечная цель которой оставалась для него по-прежнему скрытой в глубине немыслимого, неподвластного его пониманию замысла?

Он поднял голову к почерневшему, усыпанному незнакомыми созвездиями небу — к небу, под которым тысячи безымянных, ничего не подозревающих рук возводили величайшее сооружение древнего мира ради того, кто, если верить всё более отчётливо складывающейся у него в сознании догадке, был вырван из собственного, куда более позднего покоя его же, Мохова, неосторожными руками, — и впервые с того самого рокового дня в погребальной камере под плато Гиза со всей отчётливостью осознал: что бы ни готовили ему Хранители Меры, отныне ему предстояло идти этим путём до конца, потому что иного выбора — как, впрочем, не было его и с самого первого дня этого немыслимого пленения — у него, судя по всему, никогда и не существовало.

Глава 9. Страж плато

I

Утро после того вечера у костра выдалось на удивление обычным — до того обычным, что сама эта обыденность казалась Мохову едва ли не более пугающей, чем всё пережитое накануне. Кемау, встреченный им у выхода из барака, кивнул ему с тем же будничным, невозмутимым выражением лица, с каким приветствовал его каждое утро на протяжении последних недель, — ни намёка на ночное преображение, ни малейшей тени того ледяного, нечеловеческого голоса.

Нил всматривался в знакомые, грубоватые черты нубийца, ища хоть какую-то трещину в этой безупречной маске обыденности, — но не находил ничего, кроме прежнего, чуть усталого добродушия человека, для которого предстоящий день ничем не отличался от сотни таких же дней, прожитых прежде.

Он не решился заговорить об этом с ним — ни в то утро, ни в последующие дни, — понимая с той горькой ясностью, что приходит вместе с окончательно разбитой иллюзией, что любой подобный разговор либо не приведёт ни к чему, кроме нового, ещё более издевательского подтверждения собственного бессилия, либо, что было