Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

Старика звали Санху, и, как Мохов узнал в последующие дни, он был старшим из немногих оставшихся в живых мастеров, чьи руки помнили ещё прежнюю, куда менее совершенную технику высекания камня, — технику, применявшуюся здесь, на теле Стража, задолго до появления медных полос и загадочной силы посоха.

— Мы не создаём его тело, чужеземец, — продолжал Санху, пока они медленно шли вдоль основания монумента, минуя леса и группы работников, счищавших с поверхности камня очередной слой окаменевшего песчаного наноса, — мы лишь возвращаем ему тот облик, что был утрачен временем. Голова его обветрилась сильнее прочего, потому что торчала выше песка все те годы, что тело оставалось погребённым, — а теперь Хранители велят вырезать её заново, придав ей черты того, кому надлежит взирать отсюда на восход солнца до конца дней этого мира.

VI

Именно в этот момент Мохов, впервые в жизни оказавшийся так близко к телу исполинского изваяния, что мог коснуться рукой его известнякового бока, понял со всей отчётливостью, наконец объясняющей ту самую диспропорцию, что веками ставила в тупик исследователей его собственной эпохи, — непропорционально малый размер головы относительно колоссального, растянутого на десятки метров туловища: голова эта не была задумана заново вместе с телом, а вырезалась из значительно меньшего, уже сильно выветренного останца скалы, оставшегося на месте прежней, куда более древней и куда более крупной головы, разрушенной тысячелетиями непогоды прежде, чем кто-либо из ныне живущих людей — включая, судя по всему, самих Хранителей — успел её толком запечатлеть.

— Каким было прежнее лицо? — спросил Мохов, стараясь, чтобы вопрос его прозвучал как можно небрежнее, хотя внутри у него всё сжалось в предвкушении ответа.

Санху пожал плечами с той обречённой простотой человека, признающего пределы собственного знания без всякого стыда за это признание.

— Никто из живых этого не помнит, чужеземец. Может быть, оно было мордой самого льва, без человеческих черт вовсе, — так говорят самые старые из преданий. А может, оно уже тогда несло на себе лицо стража, только другого, более древнего, — того, что нёс службу здесь прежде, чем пришли те, кому мы служим теперь. Хранители не рассказывают нам таких вещей, а мы не спрашиваем.

VII

Работа над новой головой велась куда медленнее и куда осторожнее, чем всё, что Мохов видел прежде на дворе Меры или в теле возводящейся пирамиды, — не потому, что мастера, трудившиеся над ней, испытывали недостаток в тех самых чудесных инструментах, что позволяли распиливать известняк с точностью, недостижимой для простого резца, а потому, что сама задача, стоявшая перед ними, требовала не грубой резки объёмов, а тонкой, почти скульптурной работы с деталями лица, — работы, для которой, как быстро убедился Мохов, применялась куда более тонкая, ювелирная версия той же самой технологии.

Он видел, как двое мастеров, облачённых в некрашеные одеяния — уже привычные ему по двору Меры помощники одного из Хранителей, — крепили вдоль намеченных контуров будущего лица тончайшие, не толще человеческого волоса, медные нити, соединённые с тем же самым компактным бронзовым сосудом-накопителем, что использовался при распиле блоков, — но здесь, вместо резкого, прямолинейного распила, происходило нечто куда более деликатное: камень будто таял под этими нитями слой за слоем, тончайшими, миллиметровыми снятиями поверхности, послушными направляющей руке резчика с той же покорностью, с какой послушна кисти художника мягкая, податливая глина.

— Не спеши здесь, чужеземец, — заметил Санху, перехватив его внимательный, изучающий взгляд, — и, помолчав, добавил с той же самой осторожной, приглушённой интонацией, что Мохов уже привык связывать здесь со всем, выходящим за пределы дозволенного: — Лицо Стража будет обращено на восход, туда, откуда встаёт солнце в день, когда тени всех трёх великих домов Хуфу лягут в одну линию. Хранители говорят, что оно должно смотреть точно в ту точку небосвода, откуда сходит на землю их собственный народ, — а куда именно, про то ведают только они сами.

VIII

Слова эти — откуда сходит на землю их собственный народ — заставили Мохова замереть на месте с той же самой леденящей ясностью узнавания, что охватывала его при каждом новом откровении здешнего мира, потому что они с пугающей прямотой перекликались с тем, что он и сам уже не раз замечал за минувшие недели, но старательно избегал додумывать до конца из чистого инстинкта самосохранения: странные, зеленоватые всполохи, время от времени озарявшие ночное небо над восточным краем плато, всегда сопровождавшиеся тем же самым низким, едва уловимым гулом, что он слышал впервые ещё в первую свою ночь на дворе Меры, — гулом, который ему тогда, ещё не свыкшемуся с этим невозможным миром, попытался списать на далёкую грозу или на игру собственного, измученного потрясением воображения.

Он видел это свечение снова спустя две ночи после разговора с Санху, лёжа без сна на новом, чуть более удобном, чем прежде, тюфяке, выделенном ему в бараке южного участка: слабое, но безошибочно узнаваемое зеленоватое зарево, разгоравшееся на несколько долгих секунд у самой линии горизонта, там, где восточный край неба смыкался с невидимой в темноте лентой Нила, — и следом, спустя удар сердца или два, тот самый низкий, проникающий будто сквозь саму землю гул, от которого начинали мелко, почти неощутимо для непривычного уха вибрировать сложенные в углу барака инструменты.

Однажды, впрочем, ему довелось наблюдать это свечение куда ближе и куда отчётливее, чем прежде, — в ночь, когда бессонница, ставшая для него за последние месяцы почти постоянной спутницей, выгнала его из душного, пропахшего пылью барака на воздух, к невысокой глинобитной ограде, отделявшей рабочий посёлок от пустынной кромки плато. Он сидел там, привалившись спиной к ещё тёплой от дневного зноя стене, глядя в непроглядную, усыпанную незнакомыми глазу созвездиями черноту египетской ночи, — и вдруг увидел, как далеко на востоке, там, где чёрная линия горизонта смыкалась с такой же непроглядной чернотой неба, вспыхнуло уже знакомое ему зеленоватое зарево, на этот раз куда более продолжительное и куда более отчётливое, чем прежде: оно разгоралось и меркло несколькими короткими, будто пульсирующими толчками, точно вдалеке, за много километров отсюда, кто-то методично, через равные промежутки времени, зажигал и гасил исполинский, невообразимой силы фонарь.

Гул, сопровождавший на этот раз свечение, был ощутимо сильнее того, что он слышал прежде: не просто вибрация, передававшаяся через землю сложенным в углу барака инструментам, а низкий, почти инфразвуковой рокот, отзывавшийся дрожью в самой грудной клетке, — и